Ульяна Соболева – Измена. (Не) бракованная! (страница 6)

Новогодний корпоратив — я не пошла, была после очередного обследования. Дмитрий вернулся под утро, пахнущий чужими духами. Я списала на толпу гостей — наверное, кто-то облил его, пока обнимались с поздравлениями.

День рождения его матери — Элеонора Павловна позвала Регину. «Такая милая девочка, правда, Дима?» Я сидела за столом и не понимала, почему свекровь так пристально смотрит на нас — на меня и на неё.

Вечеринка у партнёров — Регина была там. Подошла ко мне, мило улыбнулась: «Варвара, прекрасно выглядишь! Дмитрий такой счастливчик». Я поблагодарила. Она смотрела мне в глаза — и улыбалась. Зная, что через час будет в постели с моим мужем.

Меня выворачивало от этих воспоминаний. Буквально — я едва успела дотянуться до судна, прежде чем желудок вывернулся наизнанку.

Всё было ложью. Каждый день, каждый час, каждая минута последних месяцев — ложь.

Его «я задержусь на работе» — ложь.

Его «ты самая красивая» — ложь.

Его «я люблю тебя» — ложь, ложь, ложь.

И я верила. Как последняя дура — верила.

* * *

Медсестра принесла журнал. «Чтобы не скучали», — сказала она с улыбкой. Глянцевый, яркий, с какой-то моделью на обложке.

Я листала его бездумно — просто чтобы занять руки. Реклама духов, реклама машин, статья о диетах...

И вдруг — разворот. «Светская хроника». Фотографии с какого-то благотворительного вечера.

Я замерла.

В центре снимка — Дмитрий. Смокинг, бабочка, идеальная укладка. Рядом — Регина. Платье, обтягивающее фигуру, декольте до пупка, бриллианты в ушах. Его рука — на её талии. Её голова — склонена к его плечу.

Подпись: «Девелопер Дмитрий Северов с бизнес-партнёром Региной Вольской на благотворительном балу. А где же супруга бизнесмена? По нашим данным, Варвара Северова давно не появляется на светских мероприятиях».

Я смотрела на эту фотографию — и мир рушился.

Это было месяц назад. Благотворительный бал в пользу детских домов. Дмитрий сказал, что идёт один — «скучное мероприятие, тебе не понравится». Я осталась дома. Лежала на диване, смотрела сериал, думала: какой у меня заботливый муж. Бережёт меня от скучных вечеринок.

А он вёл туда её. Позировал с ней перед камерами. Позволял ей касаться его, прижиматься к нему, демонстрировать всему миру: он — мой.

И весь мир видел. Читал эти журналы, смотрел эти фото, шептался: «Северов завёл любовницу. А жена, похоже, не в курсе».

Мурашки побежали по позвоночнику — ледяные, колючие. Кожа покрылась пупырышками, будто меня окунули в прорубь. Дышать стало тяжело — воздух застревал в горле, не доходя до лёгких.

Я была посмешищем. Три месяца — или дольше? — весь город смеялся надо мной. Обманутая жена, слепая дура, женщина, которая не видит очевидного.

Или хуже — женщина, которая знает и терпит. Ради денег. Ради положения. Ради того, чтобы остаться миссис Северовой.

Я разорвала журнал. Страницу за страницей, на мелкие клочки, пока пальцы не заболели. Обрывки глянцевой бумаги усыпали одеяло, как конфетти на похоронах.

* * *

Ночью я не спала.

Лежала в темноте и думала о том, как строится предательство. Не одномоментно — кирпичик за кирпичиком. Каждая ложь — кирпич. Каждый обман — раствор между ними. И вот уже стена, которая отделяет тебя от человека, которого ты любишь.

Когда он впервые посмотрел на неё — не как на коллегу, а как на женщину? Когда впервые подумал: «А что, если...»? Когда впервые прикоснулся к ней — случайно или намеренно?

Был ли момент, когда он мог остановиться — и не остановился? Был ли момент, когда подумал обо мне — и всё равно продолжил?

Или я для него уже тогда была никем? Пустым местом. Мебелью в дорогом пентхаусе. Женой, которая не способна родить ребёнка и потому — не заслуживает верности.

Пустоцвет.

Слово Элеоноры Павловны всплыло в памяти, как труп из болота. Пустоцвет. Вот кем я была для них — для него, для его матери, для всего их мира. Красивым цветком, который не даёт плодов. Украшением, которое можно выбросить, когда надоест.

Я положила руку на живот. Там, внутри, спала моя дочь. Маленькая, ещё не рождённая, ещё не знающая, в какой мир ей предстоит прийти.

— Я не дам им, — прошептала я в темноту. — Слышишь, малышка? Я не дам им сломать нас.

Она не ответила. Но мне показалось — я почувствовала слабое движение. Крошечное напоминание: ты не одна.

* * *

Утром я позвонила маме.

— Забери меня отсюда.

— Варя? Что случилось?

— Забери меня. Домой. В Вязьму.

Молчание. Потом — вздох.

— Ты уверена?

— Да.

— А как же... Дмитрий?

Я засмеялась. Смех был страшным — хриплым, скрипучим, похожим на карканье вороны.

— Дмитрия больше нет. Для меня — нет.

Мама не стала спрашивать. Она приехала в тот же день, поговорила с врачами, собрала мои вещи. Медсёстры смотрели с сочувствием — наверняка уже знали всю историю. В больницах сплетни разносятся быстрее вирусов.

Когда мы выходили из палаты, в коридоре сидел Дмитрий.

Он не уходил. Шесть дней — и он всё ещё был здесь. Небритый, осунувшийся, с красными глазами. На нём был тот же костюм, что и в ту ночь — помятый, несвежий.

— Варя, — он встал, шагнул ко мне. — Пожалуйста, дай мне...

— Нет.

Одно слово. Я даже не остановилась — прошла мимо, держась за мамину руку.

— Варя! — он двинулся за нами. — Варя, я люблю тебя! Это была ошибка, страшная ошибка, я...

Мама обернулась. Маленькая, сухонькая женщина — учительница литературы, пятьдесят восемь килограммов живого веса. Но взгляд, которым она посмотрела на Дмитрия, мог бы заморозить ад.

— Ещё шаг, — сказала она тихо, — и я вызову охрану. А потом — позвоню мужу. И он приедет из Вязьмы. Специально для тебя.

Дмитрий замер. Он знал моего отца. Знал, что Андрей Сергеевич Соколов — не из тех, кто угрожает впустую.

— Варя, — повторил он. — Пожалуйста...

Я не обернулась. Вошла в лифт, двери закрылись — и я больше не видела его лица.

Только слышала — как он бьёт кулаком по стене. Глухо, отчаянно.

Поздно.

* * *

В машине я молчала. Смотрела в окно на серый апрельский пейзаж — грязный снег, голые деревья, небо цвета старой простыни.

Москва уплывала назад — с её небоскрёбами, пентхаусами, глянцевыми журналами. С её ложью, которая три месяца была моей жизнью.

Четыреста километров до Вязьмы. Четыреста километров — и целая пропасть между той Варей, которая была, и той, которая осталась.

Мама вела машину молча. Не задавала вопросов, не утешала, не говорила, что всё будет хорошо. Она знала: не будет. Не скоро.