Ульяна Соболева – Измена. (Не) бракованная! (страница 4)

Она прошла к кровати, села на стул для посетителей. Достала из сумки апельсины — символический жест, спектакль заботы.

— Я принесла фрукты. Тебе нужны витамины.

— Спасибо.

Молчание. Она разглядывала меня — как врач разглядывает пациента перед операцией. Искала слабые места. Точки, куда можно воткнуть скальпель.

— Дима очень переживает, — начала она. — Он там, в коридоре. Не ест, не спит. Ты жестока, Варя. Не пускаешь мужа к больной жене.

Я молчала. Знала, что это только начало.

— Хотя, — она вздохнула, и в этом вздохе было столько яда, сколько не бывает ни в одной змее, — я понимаю тебя. Должно быть, неприятно узнать... то, что ты узнала.

Вот оно. Я чувствовала, как напрягается каждая мышца, как сердце начинает биться чаще. Датчик на пальце пискнул, фиксируя изменение пульса.

— Хотя, признаться, я не удивлена, — продолжала Элеонора Павловна. — Регина — прекрасная женщина. Умная, красивая, успешная. И главное — здоровая.

Она произнесла это слово — «здоровая» — так, будто это было высшее достоинство. Главное качество, которое отличает настоящую женщину от подделки.

— Ты ведь понимаешь, Варенька, — голос свекрови стал мягче, почти ласковым, — что мужчине нужна женщина, которая может дать ему детей. Не... — она замялась, подбирая слово, — не пустоцвет.

Пустоцвет.

Это слово ударило меня в солнечное сплетение. Воздух вышел из лёгких, и несколько секунд я не могла вдохнуть.

Пустоцвет — цветок, который не даёт плодов. Красивая оболочка, за которой — ничего. Пустота. Бесплодие. Никчёмность.

— Три выкидыша, — Элеонора Павловна загибала пальцы, будто вела счёт моим неудачам. — Три ребёнка, которых ты не смогла выносить. Это ведь о чём-то говорит, правда? Может, природа намекает, что материнство — не твоё призвание?

Я хотела закричать. Хотела встать, схватить её за горло, вытолкать из палаты. Хотела сказать ей: я хоронила этих детей. Я держала Ванечку на руках, пока он умирал. Я просыпалась в крови и понимала, что во мне больше никого нет. Я ставила свечки каждое воскресенье, потому что никто, кроме меня, не помнит их имён.

Но я молчала. Потому что слова застряли в горле, потому что слёзы душили, потому что она не заслуживала моей боли. Она не имела права знать, как это — терять детей.

— Регина, — продолжала свекровь, — может дать Диме то, что ты не способна. Наследника. Продолжение рода. А ты... — она посмотрела на мой живот, скрытый под больничным одеялом, — ты снова беременна, я знаю. И снова будет выкидыш. Потому что ты — пустоцвет, Варя. Тебе не дано. Смирись.

Она говорила это спокойно, почти сочувственно. Как будто констатировала медицинский факт. Как будто не вбивала гвозди в мой гроб.

— Я думаю, — Элеонора Павловна встала, поправила пальто, — тебе стоит подумать о разводе. Отпусти Диму. Дай ему шанс на нормальную жизнь. С женщиной, которая способна быть матерью.

Она направилась к двери, но на пороге обернулась.

— И ещё, Варенька. Регина — достойная женщина. Она любит Диму. По-настоящему. Не так, как ты — цепляясь за деньги и статус. Она любит его самого. Может, поэтому он выбрал её.

Дверь закрылась. Я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как что-то внутри меня умирает.

Она знала. Всё это время — знала. О Регине, о романе, о том, что происходит за моей спиной. Может, даже способствовала — сводила их, создавала условия, шептала сыну на ухо: «Зачем тебе эта пустышка? Найди нормальную женщину».

Пустоцвет.

Это слово звенело в голове, как погребальный колокол. Пустоцвет. Пустоцвет. Пустоцвет.

Может, она права?

Может, я действительно — пустое место? Красивая оболочка, которая не способна дать жизнь? Бракованная матка, сломанное тело, женщина, которая не заслуживает материнства?

Я положила руку на живот. Там, внутри, билось маленькое сердце. Мой ребёнок. Мой четвёртый шанс.

— Я не пустоцвет, — прошептала я вслух. — Слышишь, малыш? Я не пустоцвет. Я — твоя мама. И я не дам им нас сломать.

Слёзы катились по щекам. Я не вытирала их. Пусть текут. Пусть вымывают яд, который она влила в меня своими словами.

Миша. Аня. Ванечка.

Мои дети. Мои ангелы. Они были — настоящие, живые, любимые. Пусть недолго. Пусть только во мне. Но они были.

И этот — будет. Я клянусь вам, мои маленькие. Эта девочка — врач сказала, девочка — она родится. Она будет жить. За вас всех.

* * *

Вечером пришли записки от Дмитрия. Телефон мой разбился и нового пока не было.

Медсестра принесла их с извиняющимся видом — целую стопку, написанных на листках из блокнота. Его почерк — резкий, угловатый, знакомый до боли.

«Варя, прости меня».

«Я знаю, что не заслуживаю прощения».

«Позволь мне объяснить».

«Я люблю тебя. Только тебя».

«Это была ошибка. Страшная ошибка».

Я читала и не чувствовала ничего. Пустота. Слова, которые раньше значили всё — теперь были просто чернилами на бумаге.

Он любит меня? После четырёх месяцев с ней — любит?

Это была ошибка? Четыре месяца — это не ошибка. Это выбор. Каждый день, каждую ночь — он выбирал её. А теперь, когда попался, — называет это ошибкой.

Я взяла записки — все, сколько было — и разорвала. Методично, на мелкие кусочки. Бумажный снег посыпался на одеяло.

— Передайте ему, — сказала я медсестре, которая смотрела с порога, — что я не хочу его видеть. Ни сейчас, ни потом. Никогда.

Она кивнула и ушла.

Я лежала в темноте, положив руку на живот, и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё вчера — целую вечность назад — я ехала к мужу с радостной новостью. Верила, что это начало чего-то светлого. Что мы справимся, выстоим, родим этого ребёнка и будем счастливы.

А сейчас лежу в больнице, одна, с разорванным сердцем и ребёнком, который борется за жизнь.

— Мы справимся, — шептала я дочери. — Мы с тобой — справимся. Без него. Без них всех. Только ты и я.

Она толкнулась в ответ. Маленький, едва ощутимый толчок — как будто соглашалась.

Я улыбнулась сквозь слёзы.

Впервые за этот бесконечный день — улыбнулась.

Есть раны, которые не заживают. Они остаются с тобой навсегда — саднят, кровоточат, напоминают о себе при каждом вдохе. Но ты учишься жить с ними. Учишься дышать несмотря на боль. Потому что внутри тебя бьётся сердце — маленькое, упрямое, живое. И ради него ты готова на всё. Даже — выжить

Глава 3

"Самое страшное в слепоте — не то, что ты не видишь. А то, что когда прозреваешь — понимаешь: весь мир смотрел на тебя с жалостью. Или с презрением. Или со смехом. А ты шла вперёд, спотыкаясь о собственные иллюзии, и думала, что это — счастье".

* * *

Пять дней в больнице.

Пять дней белого потолка, капельниц, таблеток по часам. Пять дней тишины, которую я сама себе выбрала — отказывалась от посетителей, не брала телефон, не читала сообщения. Выстроила вокруг себя стену и спряталась за ней, как улитка в раковине.

Ребёнок держался. Маленькое упрямое сердце стучало внутри меня — сто сорок ударов в минуту, стабильно, ровно. Врачи говорили: угроза миновала, но нужен покой. Абсолютный покой.

Покой. Смешное слово. Как будто можно успокоиться, когда твоя жизнь разлетелась на осколки. Как будто можно не думать о том, что видела в его кабинете. Как будто можно просто — выключить память.

Я не могла.

Каждую ночь — одно и то же. Закрываю глаза — и вижу их. Его спина, её ноги вокруг его бёдер, звуки, от которых хочется содрать с себя кожу. Просыпаюсь в поту, с колотящимся сердцем, с криком, застрявшим в горле.

И лежу до утра, глядя в потолок, считая трещины на штукатурке.