Ульяна Соболева – Измена. Хорошие мужья (не) предают! (страница 4)

Он замолкает. Смотрит на меня долго. Я вижу, как по его лицу проносятся эмоции — страх, вина, мольба. Он хочет что-то сказать. Что-то важное. Что-то страшное.

И я понимаю: вот оно. Сейчас. Сейчас он скажет. То, что я боюсь услышать больше всего на свете.

— Что, Макс? — шепчу я, и мой голос дрожит. — Что ты хотел сказать?

Он смотрит на меня. Секунду. Две. Вечность.

А потом качает головой.

— Ничего. Просто... кошмар. Дурацкий сон. Прости, что разбудил.

Он ложится обратно. Отворачивается к стене. Я слышу, как он дышит — часто, прерывисто, как после бега.

А я лежу на своей половине кровати и чувствую, как слёзы бегут по вискам, стекая в волосы.

Он не сказал.

Опять.

И я не спросила.

Опять.

Мы лжём друг другу молчанием. Строим эту чудовищную, хрупкую иллюзию, что всё хорошо. Что мы — счастливая семья. Что между нами нет тайн.

Но тайна есть.

Она лежит между нами, как третий человек в постели. Невидимая. Но тяжёлая. Задыхающаяся.

И с каждым днём, с каждым его "прости", с каждым букетом цветов, с каждым отчаянным сексом — она становится только больше.

Скоро она задушит нас.

Я знаю это.

Я чувствую это.

Я вижу признаки. Я знаю, чем это заканчивается.

Но я не могу остановить. Потому что для этого нужно задать вопрос. Один. Простой. Страшный.

"Макс, ты мне изменил?"

Четыре слова. Которые разрушат двадцать лет. И я не готова их произнести.

Не сегодня. Не сейчас. Может, завтра. Может, через неделю. Может, никогда.

Я закрываю глаза и молюсь — впервые за много лет, неумело, как молятся отчаявшиеся:

"Господи. Пусть я ошибаюсь. Пусть это просто усталость, стресс, кризис среднего возраста. Пусть это всё что угодно. Только не измена. Только не это".

Но Бог молчит. Как и я. Как и Максим.

Мы все молчим, играя в счастливую семью на краю пропасти. И ждём. Когда же, наконец, кто-то из нас сорвётся вниз.

Глава 3

Три месяца я жил в этом аду. Три месяца просыпался с одной мыслью: "Сегодня. Сегодня всё рухнет". Три месяца ждал звонка, сообщения, встречи, которая разрушит остатки моей жизни. Каждый день был отсрочкой казни. Временной передышкой. Последним глотком воздуха перед тем, как голова уйдёт под воду.

И вот. Сегодня.

Беру телефон. Руки не дрожат. Тело включило режим автопилота, тот самый механизм выживания, который помогает хирургам резать, пилотам сажать падающие самолёты, солдатам идти в атаку. Разблокирую экран.

Шесть слов. Всего шесть проклятых слов:

"Макс. Нам нужно поговорить. Это Ксения".

Читаю их снова. И снова. Буквы расплываются перед глазами. В ушах нарастает звон, высокий, пронзительный, как сирена, как крик, как последнее предупреждение перед взрывом.

Нужно поговорить.

Эти слова не бывают хорошими. Никогда. "Нам нужно поговорить" — это всегда прелюдия к катастрофе. К разрыву. К концу. Когда женщина пишет мужчине "нам нужно поговорить" — она несёт приговор. Вопрос только в том, какой.

Набираю ответ. Пальцы двигаются механически, как под гипнозом:

"Когда? Где?"

Ответ приходит мгновенно. Она ждала. Она знала, что я отвечу.

"Сегодня. 18:00. Кофейня 'Шоколадница' на Тверской. Приди. Это важно".

Важно.

Смотрю на часы. Четырнадцать ноль-ноль. Четыре часа. У меня есть четыре часа до того, как моя жизнь разлетится на куски, как хрустальная ваза, сброшенная с высоты. Четыре часа, чтобы подготовиться к неизбежному.

Но как готовиться к концу света?

Встаю из-за стола. Подхожу к окну. Сорок второй этаж. Москва подо мной, огромная, равнодушная, живущая своей жизнью. Миллионы людей внизу. Каждый со своими проблемами, страхами, тайнами. Каждый верит, что его мир незыблем. Что завтра будет таким же, как вчера.

Я тоже так думал. Три месяца назад.

Теперь знаю: мир рушится за секунду. Одно неверное движение. Один выбор. Одна ночь.

И всё, что ты строил годами, семья, репутация, уважение детей, любовь жены, превращается в пыль.

Упираюсь лбом в холодное стекло. Закрываю глаза.

"Пожалуйста. Пусть я ошибаюсь. Пусть она хочет поговорить о чём-то другом. О работе. О проекте. О чём угодно. Только не о том, о чём я думаю".

Но я не верю в свою молитву. Потому что знаю. Я чувствую.

Она беременна.

От меня.

Три месяца — ровно тот срок, когда женщина понимает, что задержка — это не задержка. Что тошнота по утрам — это не отравление. Что две полоски на тесте — это не ошибка.

Одна ночь. Один раз. Мы даже не думали о предохранении — были пьяны, отчаянны, безумны. Я не спросил. Она не сказала. Мы просто... сделали это. И теперь расплата.

Достаю телефон. Набираю сообщение Алисе:

"Лис, задержусь сегодня. Встреча с заказчиком. Не жди к ужину".

Отправляю. Внутри всё сжимается от отвращения к себе. Снова лгу. Снова. Ложь наслаивается на ложь, как слои штукатурки на гнилую стену.

Ответ приходит почти сразу:

"Хорошо. Не задерживайся слишком. Люблю".

Люблю.

Два слога. Пять букв. Одно слово, которое раньше согревало, наполняло смыслом, давало силы. Теперь оно жжёт, как кислота, разъедая остатки совести.

Она любит меня.

А я иду на встречу с женщиной, которая, возможно, носит моего ребёнка.

Я — чудовище.