Ульяна Соболева – Измена. Хорошие мужья (не) предают! (страница 3)

А тут — белые розы. Мои любимые. Просто так.

Что ты сделал, Макс? — подумала я, глядя на эти безупречные, холодные, обвиняющие бутоны. — Господи, что ты натворил?

Но вслух я не спросила. Я просто вдыхала их мёртвый запах и ждала, когда они завянут, чтобы выбросить. Вместе с иллюзией, что всё в порядке.

Он стал... внимательным. Нет, не так. Он стал гиперприсутствующим. Как будто пытался компенсировать что-то, заполнить невидимую пустоту, которая вдруг образовалась между нами.

Раньше он приходил домой в восемь, девять, иногда в десять вечера. Работа, проекты, совещания. Я привыкла. Двадцать лет — привыкаешь ко всему. Я укладывала детей спать одна, ужинала одна, засыпала одна, обняв его подушку.

Но последние три месяца он приходит в шесть. Ровно в шесть. Как по расписанию. Отменил три командировки — в Питер, в Казань, в Екатеринбург. Проекты, которые он курировал лично. Я спросила: "Макс, что с командировками?" Он пожал плечами: "Делегировал. Пора давать дорогу молодым. Я устал мотаться".

Ложь. Максим никогда не устаёт от работы. Работа — это его кислород, его наркотик, его смысл существования. Он архитектор не по профессии — он архитектор по сути. Отобрать у него проект — всё равно что отобрать у птицы крылья.

Но он сидел дома. Вечерами. С нами. С семьёй.

Мы смотрели сериалы на диване — все вместе, как давно не смотрели. Егор устроился у отца под боком, как в детстве. Лиза положила голову мне на колени. Миша забрался на папины руки. Идиллия. Открытка. Картинка счастливой семьи.

Но я не могла расслабиться. Я сидела, натянутая, как струна, и чувствовала — это неправильно. Что-то в этой картинке сломано. Фальшиво. Я смотрела на экран и не видела, что там происходит. Я смотрела на Максима — на профиль, на сжатые челюсти, на пальцы, нервно барабанящие по подлокотнику дивана.

Он здесь. Но его нет. Он играет роль. Роль заботливого мужа, любящего отца, человека, который ничего не скрывает.

И он играет хорошо. Почти идеально.

Почти.

Мы занимались любовью всегда хорошо. Двадцать лет — это не страсть первых месяцев, когда ты готов заниматься сексом на лестничной площадке, рискуя, что соседи выйдут. Это что-то другое. Глубже. Спокойнее. Надёжнее. Мы знали тела друг друга, как свои собственные. Я знала, где прикоснуться, чтобы он застонал. Он знал, как двигаться, чтобы я кончила, выгнувшись дугой.

Но последние три месяца секс с Максимом стал... другим.

Отчаянным. Голодным. Почти агрессивным.

Он приходил ко мне по ночам — не ласково, не нежно, как раньше, когда начинал с долгих поцелуев, с прикосновений, с шёпота на ухо. Теперь он входил в меня почти молча, сжимая моё бедро так сильно, что оставались синяки. Он двигался резко, жёстко, глядя мне в глаза с такой интенсивностью, что мне становилось не по себе. Как будто пытался что-то прочитать в моём взгляде. Или стереть. Или доказать.

И он шептал, когда кончал, уткнувшись лицом мне в шею: "Прости. Господи, прости меня".

Я замирала, гладя его спину, чувствуя, как его тело содрогается. Хотела спросить: "За что? Макс, за что прощать?"

Но не спрашивала. Просто обнимала его, чувствуя, как он дрожит в моих объятиях, как ребёнок после кошмара.

А потом он засыпал — быстро, провалившись в сон, как в обморок. А я лежала рядом с открытыми глазами, глядя в темноту, и думала: "Он изменил. Господи, он изменил мне".

Но доказательств не было. Только ощущение. Инстинкт. Шестое чувство, которое кричало всё громче с каждым днём.

Егор первым почувствовал, что что-то не так.

Мой старший. Семнадцать лет. Копия отца — те же острые скулы, тот же прямой нос, те же серые глаза, которые видят насквозь. Умный, наблюдательный, чувствительный, хотя прячет это за маской циничного подростка.

Он подошёл ко мне на кухне, когда я готовила ужин. Прислонился к холодильнику, скрестив руки на груди — поза Максима, один в один.

— Мам, — сказал он тихо. — С батей всё нормально?

Я резала лук. Слёзы текли по щекам — удобное алиби.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну... — он пожал плечами. — Он какой-то... не такой. Слишком внимательный. Навязчивый. Вчера спросил, как дела в школе, — я ему отвечаю, а он смотрит мимо меня, как будто думает о чём-то своём. Я замолчал — он даже не заметил. Сидел, кивал, типа слушает. А на самом деле — в другом месте.

Я отложила нож. Вытерла руки. Повернулась к сыну.

— Он устал, Гош. Много работы. Новый проект. Ты же знаешь, как он погружается.

— Да ну, мам, — Егор покачал головой. — Он всегда работает много. Но таким... потерянным я его не видел никогда. Как будто ждёт, что сейчас что-то случится. Что-то плохое.

Из моих глаз снова потекли слёзы. Но уже не от лука.

— Ничего не случится, — прошептала я, подходя к нему, обнимая. — Всё хорошо. Правда.

Егор обнял меня в ответ. Крепко. Я уткнулась лицом ему в грудь — когда он успел стать таким высоким? Выше меня. Почти выше отца.

— Мам, если что — ты мне скажешь, да? — пробормотал он мне в макушку. — Если что-то не так. С вами. С батей. Я не ребёнок. Я справлюсь.

Я хотела сказать: "Не с чем справляться. Всё прекрасно". Но не смогла. Просто стояла, обнимая своего почти взрослого сына, и молчала.

Потому что если я открою рот — я заплачу. По-настоящему. Навзрыд. И тогда рухнет последняя стена, которую я так старательно возводила между нами и правдой.

Лиза. Моя принцесса. Четырнадцать. Светловолосая, сероглазая, копия меня в этом возрасте. Романтичная, мечтательная, живущая в мире, где любовь побеждает всё, а принцы не предают принцесс.

Она влюбилась. В мальчика из параллельного класса — Артёма, высокого, красивого старшеклассника. Рассказывала мне о нём каждый вечер, сияя, краснея, запинаясь.

— Мам, он сегодня сказал мне "привет"! Прямо так, смотрел в глаза и сказал: "Привет, Лиз!" Ты представляешь?!

Я слушала, улыбалась, гладила её по волосам. И думала: "Наслаждайся этим, дочка. Наслаждайся этой чистотой, этой верой, что любовь — это навсегда. Что он не предаст. Что ваши 'навсегда' — это правда. Потому что скоро ты узнаешь, что мужчины лгут. Что любовь не спасает. Что 'навсегда' заканчивается в безымянном отеле с чужой женщиной".

Но вслух я говорила:

— Это здорово, солнышко. Он хороший мальчик?

— Лучший, — вздыхала она. — Такой же, как папа. Надёжный. Сильный. Я хочу, чтобы он был таким, как папа.

И в этот момент я хотела закричать: "Нет! Не хочу я, чтобы он был как твой отец! Хочу, чтобы он был честным. Верным. Хочу, чтобы он не разрушил твоё сердце, как твой отец сейчас разрушает моё!"

Но я только кивала и улыбалась. Широко. Фальшиво.

Потому что я — хорошая мать. А хорошие матери не разрушают иллюзии дочерей о том, что их отцы — герои.

Даже когда знают, что это ложь.

Миша. Мой малыш. Девять лет. Поздний ребенок, "подарок судьбы", как мы его называли. Светловолосый, курносый, с огромными глазами, которые всё ещё смотрят на мир с детским восторгом и доверием.

Он был единственным, кто не чувствовал подвоха. Для него папа, пришедший домой пораньше, читающий сказку на ночь, играющий в футбол во дворе, — это было чудом. Он расцвёл. Светился.

— Мама, правда, что папа теперь всегда будет приходить рано? — спрашивал он, забираясь ко мне на колени, обнимая за шею. — Навсегда?

— Не знаю, солнышко, — честно отвечала я. — Может быть.

— А я хочу навсегда, — шептал он, уткнувшись лицом мне в плечо. — Мне нравится, когда мы все вместе. Когда папа дома. Когда мы как настоящая семья.

Я гладила его по волосам и думала: "А мы что, раньше были ненастоящими? Когда папа пропадал на работе, когда я укладывала вас спать одна, когда мы жили своей жизнью, а он — своей?"

Но самое страшное — я не знала ответа.

Может, мы и правда были ненастоящими. Может, я просто не замечала. Может, эта трещина существовала всегда, а я просто не хотела её видеть.

А теперь Максим заклеивает её. Судорожно. Отчаянно. Цветами, вниманием, сексом, временем, проведённым с детьми. Он замазывает трещину, как штукатурку на стене. Аккуратно. Тщательно.

Но штукатурка не спасает, если фундамент гнилой.

Глубокая ночь. Три часа. Я не сплю. Лежу на своей половине кровати, глядя в потолок. Максим рядом — спит неспокойно, ворочается, что-то бормочет во сне.

Вдруг он вскрикивает. Резко. Испуганно.

Я оборачиваюсь. Он сидит на кровати, хватая ртом воздух, покрытый холодным потом. Кошмар.

— Макс, — я касаюсь его плеча. — Милый, что случилось?

Он вздрагивает от моего прикосновения. Смотрит на меня — и в его глазах такой ужас, такое отчаяние, что у меня сжимается сердце.

— Алис, — хрипло выдыхает он. — Алис, я...