Ульяна Соболева – Измена. Хорошие мужья (не) предают! (страница 5)

Восемнадцать ноль-ноль. "Шоколадница" на Тверской. Людно, шумно, пахнет кофе и выпечкой. Обычная московская кофейня в обычный будний вечер. Люди сидят за столиками, смеются, разговаривают, листают телефоны. Живут обычной жизнью.

А я иду на казнь.

Вижу её сразу. Она сидит в углу, спиной к стене, лицом к входу. Узнала меня раньше, чем я её. Поднимает руку, короткий, нервный жест. Иду к столику. Каждый шаг — как шаг по минному полю. Не знаешь, на какой взорвёшься.

Ксения.

Она изменилась. Три месяца назад была яркой, уверенной, красивой. Сейчас — бледная, осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами. Волосы собраны в небрежный хвост. Никакой косметики. Чёрная водолазка и джинсы. Выглядит измученной. Испуганной.

Виноватой.

Сажусь напротив. Молчу. Пусть она начнёт. Пусть произнесёт слова, которые разрушат меня.

Она смотрит в свою чашку с кофе. Долго. Потом поднимает глаза. И я вижу в них то, что боялся увидеть больше всего.

Отчаяние.

— Макс, — голос её дрожит. — Я... не знаю, как это сказать.

— Просто скажи, — мой голос звучит чужим. Металлическим. Мёртвым. — Что случилось, Ксения?

Она делает глубокий вдох. Выдыхает медленно, как человек перед прыжком с большой высоты.

— Я беременна.

Три слога.

Девять букв.

Конец моего мира.

Слышу эти слова, но мозг отказывается их обрабатывать. Какая-то защитная реакция психики — отрицание, первая стадия горя. "Нет. Этого не может быть. Это сон. Галлюцинация. Ошибка".

— Ты... уверена? — слышу свой голос издалека, как через толщу воды.

— Я сделала пять тестов, Макс. Пять. Все положительные. Я была у врача вчера. Двенадцать недель. — Она смотрит на меня, и в её глазах стоят слёзы. — Это твоё. Я не спала с мужем с октября. Мы... мы практически не разговариваем уже полгода. Живём в одной квартире, но это не жизнь. Это существование.

Двенадцать недель.

Цифры складываются сами собой, безжалостно, как в кошмарной задаче. Корпоратив был как раз три месяца назад. Начало ноября. Математика не лжёт. Только люди.

— Боже, — выдыхаю и закрываю лицо руками. — Боже...

— Макс, я не знала, что делать, — она говорит быстро, сбивчиво, как будто боится, что если остановится, то не сможет продолжить. — Месяц я молчала. Надеялась, что ошибка. Что тесты врут. Что это невозможно. Но потом пошла к врачу. И он подтвердил. Я... я в ужасе. Я не планировала. Не хотела. Но это случилось.

Она плачет. Тихо, сдавленно, пытаясь не привлекать внимания окружающих. Люди за соседними столиками переглядываются, отводят взгляды. Неловко. Никто не хочет быть свидетелем чужой трагедии.

Передо мной — женщина с моим ребёнком под сердцем. Лицо мокрое от слёз, руки дрожат на чашке.

Ничего. Внутри — ничего. Ни жалости, ни вины, ни страха. Пустота. Полная, абсолютная, космическая пустота. Мозг отключил эмоции, чтобы не сойти с ума прямо здесь, за столиком в "Шоколаднице", под весёлую музыку и запах корицы.

— Что ты хочешь делать? — спрашиваю я наконец. Голос ровный. Деловой. Как на переговорах.

Ксения вытирает слёзы. Смотрит на меня долго. Изучающе. Как будто пытается понять, кто я. Человек? Или монстр?

— Я не знаю, Макс, — шепчет она. — Мне скоро тридцать. Понимаешь? Тридцать. Я всю жизнь мечтала о ребёнке. Но не так. Не от чужого мужчины. Не в разрушенном браке. Я... я думала об аборте. Честно. Записывалась даже. Но не пришла. Не смогла.

Она кладёт руку на живот. Неосознанный, инстинктивный жест. Материнский.

— Там ребёнок, Макс. Наш ребёнок. Я знаю, что у тебя семья. Трое детей. Жена, которую ты любишь. Я не хочу разрушать твою жизнь. Но я... я не уверена, что смогу от него отказаться.

Наш ребёнок.

Эти слова бьют меня под дых. Выбивают воздух. Чувствую, как комната начинает плыть, как стены смыкаются, как потолок давит на макушку.

У меня будет ещё один ребёнок.

От женщины, которую я не люблю.

Которую едва знаю.

С которой переспал один раз. Один. Проклятый. Раз.

— Сделай аборт, — слышу я свой голос. Холодный. Жёсткий. Чужой. — Я заплачу. Всё организую. Хорошую клинику. Лучших врачей. Ты ни о чём не будешь беспокоиться. Просто... избавься от него.

Избавься.

Произношу это слово — и внутри что-то умирает. Окончательно. Я только что сказал женщине, чтобы она убила моего ребёнка. Моего. Ребёнка. Как будто это не человек, а проблема. Неудобство. Ошибка, которую нужно стереть, как карандашную пометку на чертеже.

Ксения смотрит на меня. Долго. И в её взгляде — не гнев. Не обида. Разочарование. Глубокое, тотальное, окончательное разочарование.

— Я думала, ты другой, — говорит она тихо. — Когда мы говорили в ту ночь, ты казался... человечным. Потерянным, но человечным. Я видела в тебе не успешного архитектора, не бизнесмена, а просто мужчину. Уставшего. Ищущего. Живого. А ты... — она качает головой. — Ты такой же, как все. Как мой муж. Когда удобно — человек. Когда неудобно — функция.

Она встаёт. Берёт сумку.

— Я подумаю, Макс. О твоём предложении. Может, ты прав. Может, это лучший выход. Для всех. — Она смотрит на меня в последний раз. — Но если я решу оставить — ты не обязан участвовать. Я справлюсь сама. Не буду требовать алиментов, признания, ничего. Просто... исчезну. Как будто этой ночи не было. Как будто я никогда не существовала.

Она уходит. Я смотрю ей вслед. На её спину, на сгорбленные плечи, на медленную, усталую походку.

Она носит моего ребёнка.

И я только что попросил её его убить.

Сижу в кофейне ещё час. Не двигаюсь. Не пью остывший кофе. Просто сижу и смотрю в пустоту. Вокруг меня течёт жизнь — люди приходят, уходят, смеются, целуются, ссорятся. Обычная жизнь обычных людей.

А я уже не обычный.

Я — мужчина, у которого через семь с половиной месяцев родится внебрачный ребёнок. Или не родится — если Ксения послушает меня и "избавится".

Достаю телефон. Смотрю на заставку экрана — фотография нашей семьи. Прошлым летом, на даче. Алиса, я, Егор, Лиза, Миша. Все загорелые, счастливые, обнимаются. Мы смеёмся в камеру. Идеальная семья. Открыточная картинка.

Ложь.

Всё это — ложь. Потому что мужчина на этой фотографии — не тот, кто сидит сейчас в кофейне. Тот был честным. Верным. Достойным.

А этот... этот чудовище. Этот предатель, который трахнул чужую женщину, сделал её беременной и теперь просит убить ребёнка, чтобы скрыть свой грех.

Выхожу из кофейни. Иду по Тверской, не разбирая дороги. Холодно. Февраль. Моросит дождь — мелкий, противный, пробирающий до костей. Люди спешат, прячась под зонтами, ныряя в метро, подворотни, подъезды. Я иду медленно, подставив лицо этому дождю, и думаю: "Может, он смоет. Может, если я буду идти достаточно долго, этот дождь смоет с меня всё. Грех. Вину. Позор. И я вернусь домой чистым. Таким, каким был три месяца назад".

Но дождь не смывает грехи. Он только делает их более отчётливыми.

Иду и думаю о Ксении. О том, как она сидела напротив меня — бледная, испуганная, с рукой на животе. О том, как посмотрела на меня в конце — с разочарованием. О том, что она сказала: "Я думала, ты другой".

Я тоже так думал. Три месяца назад.

Оказывается, я не знал себя вообще. Думал, что я хороший человек. Порядочный. Верный. Что измена — это не про меня. Что я не из тех, кто разрушает семьи, врёт жёнам, просит любовниц сделать аборт.

А оказалось — я именно из таких.

Телефон вибрирует в кармане. Звонок. Алиса.

Смотрю на экран. На её имя. На фотографию — она смеётся, запрокинув голову, волосы развеваются на ветру. Я сделал этот снимок в наш медовый месяц. Двадцать лет назад. Она была такой молодой, такой счастливой, такой... доверчивой.

Не беру трубку.

Не могу. Не сейчас. Если услышу её голос — сломаюсь. Скажу всё. Выдам себя. Разрушу то, что ещё держится на соплях и молитвах.

Звонок прерывается. Через секунду приходит сообщение: