Ульяна Соболева – Бешеный. Моя в уплату долга (страница 5)

– Бери документы. Остальное похуй.

– Босс, может правда не стоит? – снова начинает он. – Девчонка молодая, ни в чём не виновата…

Смотрю на него. Долго. Потом бью. Быстро, коротко, в солнечное сплетение. Он сгибается пополам, хрипит, хватает ртом воздух.

– В следующий раз вырву язык, – тихо говорю. – Понял?

Кивает. Судорожно. Дышит тяжело.

– Я не добрый человек, Магомед, – продолжаю. – Никогда им не был. Девчонка виновата? Нет. Мне похуй? Да. Её отец подписал контракт. Контракт – закон. Не мой закон, не её закон – ЗАКОН. Единственный который работает в нашем мире. – Наклоняюсь ближе. – И если я отпущу её просто так, что подумают остальные? Что Рустам Гериев стал мягким? Что можно не отдавать долги? – Выпрямляюсь. – Нет, братан. Так не работает. Взял – отдай. Не можешь – расплачивайся тем что есть.

Он кивает. Понял. Наконец-то.

Вот в чём дело – власть держится не на любви. И не на уважении. Власть держится на страхе и неотвратимости наказания. Все должны знать: Рустам Гериев не прощает. Никогда. Никому.

Иначе – всё рухнет. Империя, построенная годами, развалится за недели. Потому что в моём мире слабость – смерть.

Она спускается по лестнице. С сумкой. Лицо бледное, глаза красные. Но спина прямая. Идёт с достоинством. Хорошо. Значит не совсем сломалась. Есть стержень.

Руслан забирает у неё сумку. Она не сопротивляется. Умная. Понимает что бесполезно.

– Пойдём, – говорю.

Она смотрит на меня. В глазах – вопрос. Куда? Зачем? Что будет?

Не отвечаю. Пусть гадает. Неизвестность – лучший инструмент контроля. Когда человек не знает что будет дальше – он податливее.

Выходим на крыльцо. Дождь усилился. Льёт как из ведра. Она стоит под струями, промокает насквозь. Не двигается.

– Садись в машину, – говорю.

Оборачивается. Смотрит на дом. Долго. Прощается? Наверное. Понимает – больше не вернётся. Правильно понимает.

Наконец садится в джип. Я рядом. Захлопываю дверь. Руслан заводит мотор.

Едем.

Смотрю на неё краем глаза. Сидит тихо, смотрит в окно. Не плачет. Молодец. Рёвы терпеть не могу. Если будет реветь – будет сложнее. Придётся ломать по-другому.

Но она не ревёт. Просто смотрит. Отстранённо. Шок ещё не прошёл.

– Куда вы меня везёте? – вдруг спрашивает. Голос тихий. Но твёрдый.

– Домой, – отвечаю. – В твой новый дом.

– У меня есть дом.

– Был, – поправляю. – Теперь нет. Его продадут за долги. Через неделю там будут жить другие люди.

Сжимает кулаки. Дышит глубже. Злится. Хорошо.

– Я могу позвонить? – спрашивает. – Друзьям. Родственникам.

– Нет.

– Почему?

– Потому что я так сказал.

Смотрит на меня. Долго. Оценивает. Пытается понять кто я. Что я. Как со мной работать.

Не поймёт. Меня мало кто понимает. Даже те, кто работает со мной годами.

Потому что я не человек. Не в обычном смысле. Человечность – роскошь. А роскошь делает слабым. Я не могу себе позволить быть слабым.

Батя говорил: «Мир жесток, сынок. И в жестоком мире побеждает самый безжалостный». Я усвоил урок. Усвоил хорошо. Стал безжалостным. Абсолютно. Тотально. Беспощадно.

И вот я здесь. На вершине. Король криминального мира Москвы. Миллиарды в карманах. Сотни людей в подчинении. Власть. Реальная, осязаемая власть.

А она? Она – очередная фишка в игре. Красивая, дорогая фишка. Но всё же фишка.

Впрочем, посмотрим. Может окажется чем-то большим. Такие вещи бывают. Редко. Но бывают.

– Я не буду… – начинает она.

– Будешь, – обрываю. – Будешь всё что я скажу. Потому что альтернатива тебе не понравится.

– Какая альтернатива?

Достаю телефон. Открываю фото. Показываю ей.

На экране – три девушки. Молодые. Её ровесницы, похоже. Смеются, обнимаются. Селфи где-то в кафе.

– Это Лиза, Оля и Катя, – говорю. – Твои подруги из универа. Лиза живёт на Профсоюзной, Оля – на Шаболовке, Катя – в общаге. – Смотрю на неё. – У меня есть их адреса. Телефоны. Расписания. – Пауза. – И люди, которые могут навестить их в любой момент.

Она бледнеет. Понимает.

– Вы… не посмеете…

– Посмею, – спокойно. – Если дашь повод. – Убираю телефон. – Но пока повода нет. Ты умная девочка. Будешь слушаться – с твоими подругами всё будет хорошо. Не будешь… – Пожимаю плечами. – Ну ты поняла.

Она смотрит на меня с ненавистью. Чистой, выжигающей ненавистью.

Отлично. Ненависть – это страсть. А страсть можно переплавить. В зависимость. В привязанность. В одержимость.

Будет интересно.

Едем дальше. Молчим. Дождь барабанит по крыше машины. Мерно. Успокаивающе.

Думаю о дочери. Лали. Ей шесть. Больная. ДЦП, эпилепсия. Результат того что её мать была наркоманкой. Я не знал. Если бы знал – убил бы эту суку раньше чем она родила. Но не знал.

Зарема умерла семь лет назад. Передоз. В коме. Лали вытащили экстренным кесаревым. Выжила. Но с последствиями.

Моя вина. Не углядел. Не уберёг. Не спас.

Теперь живу с этим грузом. Дочь-инвалид. Самое дорогое что у меня есть. И самое больное.

Вот почему эта девчонка здесь. Лали нужна мать. Настоящая мать. Не няньки. Не сиделки. Мать.

У Анастасии медицинское образование. Почти врач. Сможет помочь. Сможет заниматься реабилитацией. Научить Лали жить. Дать ей шанс.

Конечно, девчонка этого пока не знает. Узнает завтра. Когда познакомлю их.

Интересно как отреагирует. Примет? Оттолкнёт? Сбежит?

Сбежать не получится. Я прослежу. А вот принять или оттолкнуть – её выбор. Насильно заставлять любить ребёнка нельзя. Не работает так.

Хотя… кто знает. Может и можно. Просто раньше не пробовал.

Подъезжаем к дому. Моему дому. Крепость на Рублёвке. Забор четыре метра. Камеры. Охрана. Собаки. Система безопасности военного уровня.

Ворота открываются. Въезжаем.

Она смотрит в окно. Оценивает. Понимает – сбежать отсюда невозможно.

Правильно понимает.

Машина останавливается. Выхожу. Она не двигается. Сидит.