Ульяна Соболева – Бешеный. Моя в уплату долга (страница 4)
Машина подъезжает к воротам. Открыты. Охраны нет – уволили небось после банкротства. Удобно.
Выхожу из джипа. Октябрьский дождь бьёт по лицу. Холодный. Злой. Люблю дождь. Он смывает кровь лучше всего.
Поднимаюсь по ступенькам. Дверь приоткрыта. Захожу. Магомед и Руслан за мной.
Особняк богатый. Был. Сейчас уже чувствуется запах разорения – едва уловимый, но знакомый. Пустота. Отсутствие жизни. Дом, который скоро продадут за долги.
Осматриваюсь. Холл, мрамор, хрусталь. Понты. Дешёвые понты людей, которые хотят казаться богаче, чем есть.
– Обыщите первый этаж, – говорю Руслану. – Документы, сейфы, ценное. Всё что найдёте.
Он кивает, уходит.
Я поднимаюсь по лестнице. Инстинктом чую – она наверху. Жертвы всегда прячутся повыше. Животный рефлекс. Как будто высота спасёт от хищника.
Не спасёт.
Иду по коридору. Запах свежий – женские духи. Дорогие. Значит недавно пришла. Смотрю в открытые двери – гостевые комнаты, ванная, ещё одна спальня.
В конце коридора – дверь приоткрыта. Кабинет. Оттуда тишина. Мёртвая тишина.
Захожу.
Лебедев висит на люстре. Посинел уже, глаза вылезли. Классика. Трусливая, жалкая классика.
Под люстрой – она.
Сидит на полу, обхватив колени. Раскачивается. Светлые волосы растрепались, закрывают лицо. Тонкие плечи трясутся – плачет беззвучно.
Смотрю на неё. Оцениваю.
Фотографии не врали. Красивая. Очень. Хрупкая, изящная, породистая. Видно сразу – из хорошей семьи, воспитанная, образованная. Таких не купишь. Только отобрать.
Подхожу ближе. Она не слышит – в своём горе.
– Анастасия Лебедева? – говорю.
Вздрагивает. Поднимает голову. Смотрит на меня.
Глаза синие. Огромные. Мокрые от слёз. В них – шок, ужас, непонимание.
Красиво. Страх красит женщин. Делает их живыми, настоящими. Без масок и притворства.
Киваю на труп:
– Папочка?
Она кивает. Не может говорить. Горло перехватило.
– Соболезную, – говорю. Без иронии. Просто факт. Мне и правда похуй что он мёртв, но девчонке-то каково.
Хотя, с другой стороны, он продал её. Сам подписал. Так что нехуй жалеть.
Она встаёт. Шатается. Слабая. Держится за стол чтобы не упасть. Смотрит на меня снизу вверх – я выше на голову.
– Вы… кто? – хрипло.
– Рустам Гериев, – представляюсь. – Слышала это имя?
Бледнеет ещё сильнее. Слышала. Хорошо.
– Твой папочка задолжал мне сто миллионов рублей, – продолжаю деловито. – Он расплатился жизнью. Но этого недостаточно.
Подхожу ближе. Беру её за подбородок. Кожа мягкая, тёплая. Поднимаю лицо, заставляю смотреть в глаза.
– Теперь ты моя.
Она вырывается. Отшатывается.
– Я не… не понимаю…
Достаю из кармана договор. Протягиваю. Она берёт трясущимися руками. Читает. Лицо белеет, потом краснеет, потом снова белеет.
– Это… это не может быть правдой… – шепчет. – Папа не мог…
– Мог, – обрываю. – И сделал. Подпись его. Всё законно. По-моему, конечно, закону, но всё же.
Она рвёт бумагу. Мелкие клочки падают на пол.
Усмехаюсь:
– У меня десять копий. Можешь рвать хоть весь день.
Опускается на пол. Обхватывает голову. Начинает раскачиваться снова.
Смотрю на неё. Изучаю. Ломается быстро. Хорошо. Значит податливая. С податливыми работать легче.
Хотя… в глазах что-то ещё есть. Искра. Злость. Ненависть. Тоже хорошо. Сломленные куклы скучны. А вот те, что сопротивляются… те интересны.
– Вставай, – приказываю.
Не встаёт. Сидит как истукан.
Вздыхаю. Нагибаюсь. Беру под локоть. Поднимаю. Она лёгкая. килограмм пятьдесят максимум. Игрушечная.
– Собирай вещи. Десять минут.
– А если нет? – вдруг спрашивает. Голос дрожит, но вопрос задала.
Смотрю в глаза. Держу взгляд пока она не отводит первой.
– Мои люди соберут за тебя. Но им плевать что брать. Могут прихватить лишнего. Или забыть важное.
Она сжимает кулаки. Хочет ударить? Забавно. Пусть попробует. Посмотрим что будет.
Но нет. Сдерживается. Умная девочка.
– У меня нет выбора? – шепчет.
– У тебя и не было выбора, – отвечаю. – С того момента как твой папаша поставил подпись.
Она смотрит на меня ещё секунду. Потом разворачивается и идёт в свою комнату.
Остаюсь в кабинете. Осматриваюсь. На столе – бумаги. Беру. Счета, долговые расписки, банкротство. Всё как думал – полный провал.
На полу – конверт. Поднимаю. Письмо. Читаю.
Предсмертная записка папаши. Нытьё, оправдания, просьбы о прощении. Классика. Слабаки всегда так делают – сначала набирают долгов, потом плачутся что жизнь тяжёлая.
Жизнь и должна быть тяжёлой. Иначе откуда взяться сильным?
Мой батя говорил: «В горах выживает не самый умный. Выживает самый жёсткий». Он был прав. Потом его убили. Потому что был недостаточно жёстким.
Я жёстче.
Возвращаюсь в холл. Магомед уже там. Кивает:
– Сейф нашёл. Пустой. Только фотки да документы.