Ульяна Соболева – Алихан. Медвежья кровь (страница 9)
подчинялись. Который решал – кому жить, кому умереть. Моя жизнь – в
маленьких окровавленных руках женщины, чье имя я не знал.
Это было унизительно.
Это было правильно.
Потому что есть вещи сильнее власти. Сильнее оружия. Сильнее страха.
Есть руки, которые умеют то, чего не умеет никто вокруг. И перед этими
руками – ты голый. Ты – мясо на столе. Ты – набор органов, сосудов
и костей. Вся твоя власть, все твои люди, все твое оружие —
бесполезно. Потому что пулю из печени не извлечь автоматом. И кровь не
остановить приказом.
Она извлечет. Или нет.
Она решит.
Не я.
Я смотрел на нее снизу вверх – из темноты, из боли, из запаха
собственной крови – и думал: ты не боишься. Почему ты не боишься? Тебя
привезли в волчью нору, к умирающему зверю, и ты стоишь над ним с
холодными руками и командуешь его стаей. Кто ты?
Она не ответила. Она не слышала моих мыслей. Она уже работала – резала
форму, осматривала рану на боку, и ее лицо было сосредоточенным,
замкнутым, абсолютно непроницаемым.
Я провалился в темноту.
Последнее, что слышал – ее голос. Тихий, но твердый. Она говорила
Вахиду:
– Держите его. Крепко. Будет больно.
Будет больно.
Мне было смешно. Где-то на самом дне, под кровью и бредом и темнотой —
смешно. Потому что «больно» – это все, что я знал. Вся моя жизнь была
болью. Я родился в боли, вырос в боли, убивал и терял в боли. Больно —
это мой воздух. Мой язык. Мой единственный способ знать, что я еще жив.
Будет больно?
Хорошо.
Значит – буду жить.
Темнота забрала меня. Целиком. Без остатка. И последнее, что я видел
перед тем, как мир погас – ее руки. Маленькие, точные, окровавленные.
Руки, которые полезли в мою развороченную плоть, чтобы найти пулю и
вытащить ее. Чтобы вытащить меня – из темноты, из смерти, из пустоты,
в которой я жил так долго, что забыл, как выглядит свет.
Я не знал ее имени.
Я не знал, зачем она это делает.
Я знал одно: если выживу – она не уйдет.
Не потому что я жесток. Не потому что она – трофей или актив.
Потому что есть люди, которых нельзя отпускать. Которые входят в твою
жизнь, как пуля входит в тело – насквозь, навылет, с дырой, которая не
заживет. И ты можешь вырезать пулю. Но дыра – останется. И через нее
будет дуть ветер. Всегда.
Я провалился.
И в темноте – впервые за пятнадцать лет – мне не снились мертвые.
Глава 3
Есть вещи, к которым нельзя подготовиться. Можно отучиться шесть лет в
академии. Можно пройти ординатуру, интернатуру, три командировки. Можно
зашить двести ран, вырезать тридцать осколков, ампутировать семь
конечностей. Можно стать машиной – идеальной, безотказной, с руками,
которые не дрожат.
А потом тебя притащат в подвал чужого дома, поставят перед кухонным
столом, на котором лежит человек с четырьмя пулями в теле, и скажут:
спаси.
И ты поймешь, что все твои шесть лет, все ординатуры и командировки —
это была репетиция. А сейчас – премьера.
Без ассистента. Без аппаратуры. Без наркоза. Без права на ошибку.
Подвал пах сыростью, бетонной пылью и кровью – его кровью, которая уже
пропитала всё: простыню, стол, пол. Лужа растекалась к моим ботинкам, и
я наступила в неё, не заметив, и подошва чавкнула. Звук, от которого у
нормального человека подкосились бы колени. Я – не нормальный человек.
Я давно не нормальный человек.