Ульяна Соболева – Алихан. Медвежья кровь (страница 10)

Лампа. Одна. На удлинителе, примотанном изолентой к трубе на потолке.

Свет – желтый, дрожащий, недостаточный. Я работала при худшем. Однажды

– при свете телефонного фонарика, когда генератор на базе сдох, а на

столе лежал парень с осколком в бедренной артерии. Он выжил. Мой телефон

– нет. Утонул в крови.

– Стол – протереть спиртом. Весь. Сейчас.

Мой голос звучал не как мой. Чужой, командный, металлический. Голос,

который включался автоматически, когда внутри всё обрушивалось. Чем

страшнее снаружи – тем тише и тверже внутри. Обратная пропорция.

Физика выживания.

Мужчина, которого называли Вахидом – тот, с лицом как кора дуба, —

молча взял тряпку и протёр стол. Водка вместо антисептика – полбутылки

на поверхность, остальное мне на руки. Я лила и думала: семьдесят

процентов спирта убивают большинство бактерий. Водка – сорок. Значит,

половина дряни выживет. Значит, инфекция – вопрос времени. Значит, мне

нужны антибиотики, которых здесь нет.

Думай потом. Сейчас – руки.

Я осмотрела его. Быстро, системно, как учили. Первичный осмотр —

тридцать секунд. За тридцать секунд ты должен понять, что убьет человека

первым.

Плечо – навылет. Входное и выходное. Чисто. Кость цела. Это подождет.

Голова – касательное. Борозда вдоль виска, кожа содрана, кость не

задета. Сотрясение – наверняка. Но не это его убивает.

Бедро – рваная рана, мышцы разворочены, крупный сосуд повреждён, но не

бедренная артерия – иначе он бы уже не лежал на столе. Жгут —

наложен, грамотно. Кто-то из его людей соображает. Это подождет – но

недолго.

Бок.

Вот здесь я остановилась.

Вот здесь в моей голове, в том тихом месте, где живет хирург, что-то

сжалось.

Входное отверстие – слева, между девятым и десятым ребром. Выходного

нет. Пуля внутри. Кожа вокруг – багровая, натянутая, горячая. Живот

– вздут, при пальпации – твердый. Перитонеальные симптомы.

Внутреннее кровотечение. Пуля либо в печени, либо рядом с ней, и каждая

минута, которую я трачу на осмотр, – это минута, которую он теряет.

– Держите его. Крепко. Будет больно.

Вахид и ещё один – молодой, с глазами щенка, тот, которого потом я

узнаю как Тимура – навалились на его плечи и ноги. Я взяла скальпель.

Не хирургический – кухонный нож, который Вахид заточил и облил

спиртом. Господи. Кухонный нож. Я собиралась резать живого человека

кухонным ножом.

Есть момент – перед первым разрезом. Каждый хирург его знает. Секунда

тишины. Лезвие над кожей. Ты ещё не начал. Ещё можно положить нож. Ещё

можно сказать: «Я не могу». И никто не осудит.

Но если ты положишь нож – человек умрет.

И ты будешь жить с этим.

А ты уже живешь с двумя, которых не спасла сегодня. С Андреем, которого

не спасла два года назад. С каждым лицом, которое приходит ночью и

смотрит из темноты, и не обвиняет – просто смотрит. И это хуже

обвинений.

Я не положила нож.

Разрез. Кожа разошлась – легко, как ткань. Кровь – сразу, много,

темная, венозная. Хорошо, что не алая. Алая – артериальная, это

фонтан, это секунды. Темная – это время. Немного, но есть.

Он дёрнулся. Несмотря на двух мужиков, которые его держали, – дёрнулся

так, что стол сдвинулся на полметра. Зарычал. Не закричал – зарычал.

Звук, от которого мурашки пошли вдоль позвоночника – не вверх, а вниз,

к копчику, к тому месту, где живут древние рефлексы. Так рычит зверь,

которому больно. Не человек. Зверь.

Я не остановилась.

Нельзя останавливаться. Если остановишься – потеряешь визуализацию,

залёт кровью, и начинай сначала. А «сначала» – это время, которого

нет.

Руки работали сами. Пальцы – в ране, по локоть в крови, скользкие,