Ульяна Соболева – Алихан. Медвежья кровь (страница 7)

Я остался один.

Комната. Моя комната. Потолок – серый бетон, следы от опалубки. Лампа

– одна, тусклая, качается от сквозняка. Стены – камень. Кровать —

жесткая, армейская. Я лежал на этой кровати и чувствовал, как жизнь

вытекает из меня – буквально. Пропитывает простыню, матрас, капает на

пол. Мне тридцать три года. Возраст, в котором, говорят, распяли

пророка. Я не пророк. Я – то, что остается, когда пророки

заканчиваются и начинаются те, кто делает грязную работу.

Я закрыл глаза.

Лицо отца. Не мертвое – живое. Как он выглядел до того, как пуля

забрала у него все. Широкие плечи, борода с проседью, руки – огромные,

теплые, которыми он подбрасывал меня в воздух, когда мне было пять. Я

летел и верил, что он поймает. И он ловил. Всегда.

Потом перестал.

Потом пришла война, и он потерял руку, и братьев, и себя. И стал другим

человеком – тихим, сломанным, с глазами, в которых стояла вода. Он

хотел мира. Говорил: «Хватит крови. Мы должны строить, а не стрелять». И

Хасан смотрел на него с презрением, потому что для Хасана мир – это

слабость, а слабость – это смерть.

Хасан оказался прав. Для отца – мир стал смертью. Пуля в спину, у

собственных ворот, на глазах у собственного сына.

Я видел. Мне было девятнадцать. Я стоял у окна и видел, как отец падает,

и видел, как Хасан стоит рядом – руки в карманах, лицо спокойное, как

будто смотрит, как идет дождь. Не дернулся. Не крикнул. Не достал

оружие.

Стоял. И смотрел.

И я знал. С той секунды – знал. Не догадывался, не подозревал —

знал. Как знаешь, что небо – наверху, а земля – внизу. Аксиома.

Хасан убил моего отца. Не своими руками – он слишком умен для этого.

Но его молчание, его неподвижность, его спокойное лицо – это был

приговор, который он вынес и исполнил чужими руками.

Я поклялся. Тогда, у окна. Молча, без свидетелей, без Корана. Поклялся

себе. Что найду. Что убью. Что верну то, что он забрал.

Пятнадцать лет прошло. Я до сих пор не выполнил клятву. И вот – он

опять. Четыре пули. Я все еще жив. Он все еще дышит. Кто-то из нас

должен перестать.

Бред накатывал волнами. Реальность мерцала – то четкая, то размытая,

как радиоволна, которую никак не поймаешь. Я видел: потолок. Лампу. Тень

на стене. Потом – лицо брата Султана. Младший. Девятнадцать лет. Фугас

на дороге к аэропорту. Закрытый гроб. Мама не хотела закрытый гроб, она

хотела увидеть его лицо в последний раз. Ей не дали. Потому что лица —

не было.

Я помнил его смех. Султан смеялся так, что дрожали стены. Громко,

запрокинув голову, до слез. Он смеялся за день до смерти. Рассказывал

анекдот. Я не помню анекдот. Помню смех. И помню тишину после – когда

смех кончился навсегда.

Человек – это набор звуков, которые он издает при жизни. Голос, смех,

дыхание, шаги. Когда он умирает – звуки остаются. В стенах. В воздухе.

В ушах тех, кто слышал. И ты ходишь по дому и слышишь мертвых – их

голоса, их шаги, их дыхание. И не знаешь: это безумие или любовь. Или

безумие и есть любовь, когда теряешь слишком многих.

Я терял.

Всех.

Отца. Хусейна. Султана. Маму. Друзей – тех, кто стоял рядом и упал.

Женщин – нет, женщин не было. Не настоящих. Были тела в темноте,

быстрые, безымянные, без утра. Я не подпускал. Не потому что не хотел

– потому что каждый, кого я подпускал, умирал. Закономерность.

Статистика. Я – ходячее проклятие. Я – тот, рядом с кем не выживают.

Поэтому – один. Поэтому – стена, за которой ничего. Поэтому —

пустота в глазах, которая пугает людей. Меня она давно не пугает. Я в

ней живу. Обставил мебелью. Повесил шторы. Пустота – мой дом внутри

дома. Единственное место, где безопасно. Потому что в пустоте нечего

терять.

Есть такая штука – порог. Не тот, что в двери. Тот, что внутри. За ним

– либо жизнь, либо нет. И ты стоишь на нем, и ноги не держат, и тьма