Ульяна Соболева – Алихан. Медвежья кровь (страница 3)
Пауза.
Голос из рации – низкий, хриплый, короткий:
«Везите».
Одно слово. И от этого слова – от того, как оно прозвучало, от
интонации, в которой не было ни вопроса, ни сомнения, только приказ,
тяжелый как камень, – у меня внутри все обрушилось. Не страх. Хуже.
Понимание. Четкое, кристальное, хирургически точное: моя жизнь только
что кончилась. Та, которая была. Колонна, база, операционная, кружка
Кости, чай с четырьмя ложками сахара. Все. Кончилось.
Я не знала, что начинается.
Меня подняли. Затолкали в машину – темный внедорожник, тонированные
стекла, запах кожи и оружейной смазки. Руки не связали – зачем? Куда я
побегу? Вокруг – горы, ночь, чужая территория. Я могла выпрыгнуть на
серпантине – и умереть. Или не выпрыгнуть – и узнать, что бывает
хуже смерти.
Я выбрала «узнать».
Не потому что храбрая. Потому что Костя был во второй машине. Я видела,
как его грузили – на носилках, без сознания. Живой. Пока – живой. И
пока он жив – я не прыгаю.
Ехали долго. Час. Может, два. Я потеряла счет поворотам.
В машине пахло кожей, потом и оружейной смазкой. Рядом сидел один из них
– молодой, может, лет двадцать пять, автомат на коленях, смотрел в
окно. Не на меня. Я для него была грузом. Посылкой. Он ее сопровождал
– и ему было скучно.
Я думала о маме.
Странно, правда? Не о Косте. Не о себе. О маме, которая умерла, когда
мне было одиннадцать. Рак поджелудочной. Я помню, как стояла у ее
кровати в хосписе и держала ее руку – высохшую, желтую, почти
невесомую. И мама сказала: «Людочка, ты будешь сильной. Сильнее, чем
нужно. И это тебя сломает. Но потом – соберет заново. Обещаю.»
Она не успела увидеть, как я поступила в военно-медицинскую академию. Не
увидела, как я зашивала первого раненого – руки ходили ходуном, а в
голове крутилось: «Мама, я сильная. Видишь? Я сильная». Не увидела, как
я стояла над телом Андрея – Андрюши, моего Андрюши – и не смогла его
спасти. Пуля прошла через правый желудочек, и я стояла с зажимом в руках
и смотрела, как линия на мониторе превращается в прямую, и мир был
белым, звенящим, ненастоящим.
После Андрея я перестала быть Людочкой. Стала Вершининой. Капитаном.
Функцией. И мне – так – было – легче.
А сейчас, в чужой машине, на чужой дороге, в чужих горах, я почему-то
снова была одиннадцатилетней девочкой, которая держит мамину руку и не
понимает, почему мир устроен так жестоко. Почему те, кого любишь,
уходят. Почему те, кого не знаешь, решают твою судьбу. Почему одно слово
из рации – «везите» – может перечеркнуть все, что ты строила, все,
чем ты была.
Машину тряхнуло на ухабе, и я прикусила язык. Рот наполнился кровью —
своей, на этот раз. Проглотила. Привкус меди. Привкус реальности.
Нет. Я не одиннадцатилетняя девочка. Я – капитан Вершинина. Военный
хирург с тремя командировками. Женщина, которая зашивала людей под
обстрелом. Мои руки спасли сто двенадцать жизней – я считала. Каждую.
Каждое лицо. Каждое имя. Сто двенадцать причин продолжать.
Сто двенадцатая была сегодня. Сержант с осколком в селезенке. Он сейчас
лежит на базе, и его пульс ровный, и капельница делает свое дело, и он,
может быть, позвонит матери завтра утром и скажет: «Мам, все нормально.
Царапина».
А я – здесь. И никто не позвонит моей матери. Потому что ее нет. И
отца нет – спился, когда мне было шестнадцать, умер на лавке у
подъезда, замерз. Красивая смерть для человека, который всю жизнь бежал
от холода внутри.
Горная дорога сменилась грунтовкой, грунтовка – колеей, колея вывела к
воротам. Каменная стена – высокая, старая. Вышки по углам. Не военная
база – но и не просто дом. Крепость. Так строят люди, которые
привыкли, что к ним приходят ночью и не с цветами.
Ворота открылись. Двор. Фонари. Люди – мужчины, все вооружены, все
смотрят. На меня. Я шла между двумя конвоирами, и мои ботинки —