Ульяна Соболева – Алихан. Медвежья кровь (страница 5)
Я не плакала.
Не потому что сильная. Потому что та комната, где живут слезы, была
заколочена давно и надежно. Я сидела в чужом доме, в чужих горах, за
запертой дверью, и мне нечем было плакать. Я была пустая. Выскобленная.
Как матка после чистки – стерильно, больно, и ничего живого внутри.
Но руки тряслись.
И я знала – это не страх. Это тело помнит то, что разум запретил. Тело
знает: случилось что-то непоправимое. Тело ещё не смирилось. Тело ещё
надеется.
Глупое, глупое тело.
Я легла. Закрыла глаза. И перед тем как провалиться в черный сон без дна
и берегов, подумала одно:
тот человек на крыльце. Он смотрел на меня как на предмет. Как на актив.
Как на вещь, которую доставили.
Но в последнюю секунду – когда я назвала свое имя и звание, когда мой
голос не сломался, когда я посмотрела ему в глаза и не отступила – в
последнюю секунду в его пустых глазах мелькнуло что-то.
Не интерес. Не уважение.
Настороженность.
Как у зверя, который впервые встретил того, кто не побежал.
Я засыпала с этой мыслью. И с привкусом чужой крови на губах. И с одним
вопросом, который бился в висок, как пульс раненого под моими руками:
что будет, когда зверь поймет, что я тоже не убегу?
Я не знала ответа.
Но тело – глупое, мудрое, помнящее всё тело – почему-то перестало
трястись.
Глава 2
Смерть пахнет не кровью. Кровь – это медь, это железо, это живое.
Смерть пахнет иначе. Она пахнет мокрой землей и чем-то сладковатым,
приторным, от чего сводит челюсть. Я знаю этот запах. Я нюхал его в
четырнадцать лет, когда лежал в канаве рядом с мертвым ровесником,
которому я всадил пулю в грудь, и ждал, пока стихнут шаги тех, кто
пришел убивать. Я нюхал его, когда нес на спине тело старшего брата
Хусейна – три километра по горной тропе, и кровь текла мне за шиворот,
и я разговаривал с ним, хотя он уже час как не дышал. Я нюхал его, когда
отца застрелили у ворот нашего дома, и я стоял у окна и смотрел, как он
падает – медленно, невозможно медленно, будто мир поставили на паузу,
чтобы я запомнил каждую деталь.
Я запомнил.
Каждую.
И сейчас – этот запах снова. Мой собственный. Потому что я умирал.
Четыре пули. Плечо – навылет, чисто, это ерунда. Бедро – глубоко,
кость цела, но мясо разворочено, и кровь хлещет так, что нога онемела.
Бок – вот это серьезно. Вот это – приговор. Я чувствовал, как внутри
что-то рвется, хлюпает, заливает. Печень? Может быть. Может быть, что-то
рядом. Я не врач. Я – тот, кого врачи собирают по частям. Четвертая
– касательная, голова, висок, на сантиметр левее и не было бы этих
мыслей. Не было бы ничего.
Сантиметр. Вся моя жизнь уместилась в один сантиметр. Смешно.
Нет. Не смешно. Больно. Так больно, что хотелось выть – по-волчьи,
запрокинув голову, как выл Хусейн, когда ему оторвало ногу миной на
дороге к школе. Школа. Он шел в школу. Ему было шестнадцать. Мне —
двенадцать. Я бежал за ним и видел, как он наступил на то место, и потом
– звук, и пыль, и я лежал на земле и не понимал, почему небо красное.
Небо не бывает красным.
Бывает.
Когда смерть рядом – небо становится таким цветом, какого не бывает.
Потому что мозг отключается, и ты видишь мир в последний раз, и он
решает показать тебе что-нибудь красивое на прощание. Как последний
подарок от реальности, которая всю жизнь тебя имела.
– Алихан. Алихан! Слышишь меня?
Вахид. Его лицо – надо мной. Размытое, как через мокрое стекло. Я
хотел ответить – во рту было полно крови. Сплюнул. Или попытался.
Потекло по подбородку, по шее, за ворот.