Ульяна Соболева – Алихан. Медвежья кровь (страница 24)
На седьмой день я встал.
Не потому что мог. Потому что не мог – не вставать. Семь дней на спине
– это семь дней слабости, которую видят все. Охранники, которые
заглядывали в дверь. Женщины, которые приносили еду. Тимур, который
каждое утро садился у порога и ждал, как пёс, пока я открою глаза.
Вахид, который докладывал – ровно, чётко, без лишних слов – и в
каждом его докладе я слышал то, что он не говорил: «Ты лежишь. Хасан —
стоит. Люди – смотрят. Сколько ещё?»
Сколько ещё.
Вопрос, который не задают вслух. Вопрос, который висит в воздухе, как
дым после выстрела. Власть – не кресло. Не бумага. Не автомат. Власть
– это вертикаль. Ты стоишь – они верят. Ты лежишь – они считают
дни. И где-то на краю этого счёта – точка, после которой верность
заканчивается и начинается арифметика. Кто сильнее. Кто выгоднее. Кто
– следующий.
Я не мог позволить им досчитать.
Встал. Ноги – ватные, чужие, как протезы, к которым не привык. Бок —
огнём, каждый шаг отдавался в печени, и я физически чувствовал её
шелковые стежки – как струны, натянутые до предела, готовые лопнуть.
Бедро – терпимо, если не думать. Плечо – почти не болело. Голова —
тяжёлая, мутная, но работала.
Оделся. Чёрное – всегда чёрное. Рубашка, штаны, ботинки. Ремень с
кобурой – пистолет, привычная тяжесть на бедре, как рука старого
друга. Посмотрел в зеркало.
Мертвец.
Серая кожа, провалившиеся щёки, чёрные круги под глазами. Шрам на виске
– свежий, красный, злой. Я потерял килограммов пять – и без того не
жирный, а теперь – как нож: только лезвие, ничего лишнего.
Ничего. Мертвецы – пугают сильнее живых.
Вышел.
Коридор. Лестница. Каждая ступенька – отдельный ад. Я считал их —
четырнадцать. Четырнадцать ступеней. Столько же, сколько мне было, когда
я впервые убил. Совпадение. Или нет. Мир любит такие шутки – жестокие,
симметричные, как пуля, которая входит точно туда, откуда вышла.
Двор.
Утро. Солнце – яркое, бьющее в глаза после недели полутёмной комнаты.
Я щурился и ненавидел солнце – за то, что оно не изменилось. За то,
что мир продолжался, пока я лежал на пропитанной простыне и кричал во
сне имена мертвых. Солнце вставало. Птицы пели. Дети бегали по двору.
Мир – плевал на мою боль. Он всегда плевал. И я – плевал в ответ. У
нас были паритетные отношения.
Люди.
Они увидели меня – и замерли. Как стоп-кадр. Женщина с тазом белья.
Старик на лавке. Двое бойцов у ворот. Тимур – у стены, с автоматом, с
бинтом на руке, который она ему наложила, – замер с сигаретой на
полпути ко рту.
Я стоял на крыльце и смотрел на них. На своих людей. На свою стаю. И они
смотрели на меня – и в их глазах я видел то, ради чего встал.
Страх.
Не передо мной – за меня. Они боялись, что я умру. Боялись – потому
что без меня они остались бы голыми перед Хасаном, перед федералами,
перед миром, который давно забыл, что они существуют. Я – их стена. Их
закон. Их единственная причина верить, что завтра будет похоже на
сегодня.
И я стоял – на ватных ногах, с огнём в боку, с мертвецом в зеркале —
и держал эту стену. На себе. Как держал пятнадцать лет. Потому что
больше – некому.
Тимур подбежал первым. Глаза мокрые – быстро моргнул, спрятал.
– Командир\…
– Обход, – сказал я. – Со мной.
Он кивнул. Закинул автомат на плечо. Пошёл рядом – чуть сзади, чуть
сбоку. Как всегда. Как тень, которая стреляет.
Мы прошли двор. Я шёл медленно – не потому что хотел, а потому что
тело не давало быстрее. Но медленно – это тоже стратегия. Медленно —