Ульяна Соболева – Алихан. Медвежья кровь (страница 23)
– Имена, – сказала я, не поднимая глаз. – Те, которые вы кричали.
Хусейн. Султан. Кто они?
Тишина. Долгая. Я продолжала работать – промывала, обрабатывала,
накладывала свежую марлю. Мои руки делали своё дело. Мой рот задал
вопрос, который не имел права задавать. И я ждала – удара, крика,
«уходи», «не твоё дело, доктор».
– Братья.
Одно слово. Тихое. Как камень, брошенный в колодец – летит долго,
потом глухой всплеск, и эхо.
Я подняла глаза. Он смотрел не на меня – в окно. На горы, которые были
его тюрьмой и его домом одновременно.
– Хусейн – старший. Мина. На дороге к школе. Ему было шестнадцать.
Султан – средний. Фугас. Аэропорт. Девятнадцать.
Он говорил – ровно, сухо, как зачитывал рапорт. Дата, место, причина
смерти. Без эмоций. Без дрожи в голосе. Как будто речь шла о чужих
людях. О статистике. О цифрах в графе «потери».
Но я видела его руку. Правую. Она лежала на колене, и пальцы —
медленно, незаметно для того, кто не смотрит – сжимались. Ногти
впивались в ладонь. Белые полумесяцы на коже. Он давил боль в кулак —
физически, буквально, вминал её в собственную плоть, чтобы она не
вырвалась наружу.
Так делают люди, которые разучились плакать.
Так делала я – после Андрея. Стояла в коридоре госпиталя и сжимала
кулаки так, что ногти прокололи кожу, и кровь капала на линолеум, и
медсестра подбежала и закричала: «Вершинина, что с руками?!» А я не
чувствовала. Ничего не чувствовала. Только – сжимала.
– Я не спрашивала, чтобы вас жалеть, – сказала я. Тихо. Без нажима.
Как говорят с ранеными, которые на грани. – Жалость вам не нужна. И вы
её не примете. Я спросила, потому что кошмары – это симптом. А я лечу
симптомы. Это моя работа.
Он повернулся ко мне. Медленно. И в его глазах – в этих чёрных,
бездонных глазах – я увидела что-то, от чего у меня перехватило
дыхание.
Удивление.
Не шок, не злость, не подозрение. Удивление ребёнка, которому впервые
сказали правду – не обидную, не сладкую, а просто правду. Без обёртки.
– Ты лечишь кошмары? – спросил он. И в его голосе – на дне, под
хрипом, под сталью – была тень. Тень усмешки. Тень чего-то, что при
другой жизни могло бы быть юмором.
– Я пытаюсь, – ответила я. – Пока без особого успеха. Пациенты
попадаются упрямые.
Он смотрел на меня. Я смотрела на него. И между нами – на этот
крохотный, невесомый момент – не было стены. Не было «доктора» и
«раненого». Не было клетки, замка, автоматов за дверью. Были два
человека, которые слишком много потеряли и слишком мало спали, и у обоих
болело в том месте, которое не зашьёшь нитками.
Потом – щёлк. Внутренний замок. Его. Или мой. Или оба —
одновременно.
– Заканчивай перевязку, доктор, – сказал он. И отвернулся к окну.
Я закончила. Молча. Быстро. Собрала бинты, инструменты, поднялась.
У двери остановилась. Не знаю зачем. Тело решило раньше головы.
– Ваши братья, – сказала я, не оборачиваясь. – Они приходят во
сне, потому что вы их не отпустили. Вы несёте их – каждый день. И они
– тяжёлые. И с каждым годом – тяжелее.
Молчание.
– Я знаю. Потому что тоже ношу.
Я вышла. Дверь закрылась. Щёлк.
Шла по коридору – и чувствовала его взгляд. Сквозь дверь. Сквозь
стену. Сквозь бетон и замки, и расстояние, и всё, что мы выстроили между
собой.
Он смотрел мне в спину.
И от этого взгляда – невидимого, неслышимого, невозможного – у меня
горело между лопаток. Как метка. Как ожог.
Как обещание чего-то, чего я боялась больше, чем плена.