Ульяна Орлова – Время нас подождёт (страница 7)

Едем мы долго. Автобус пустой, старенький, пыхтит, поскрипывает. Под сиденьем – печка. Кто их придумал? Пока едешь, так нагреваешься – сам не рад, что уселся. Я встаю у окна, придерживаясь за поручень… За окном – город, обычный осенний город, невысокие дома, деревьев мало, мамы с колясками гуляют, несколько мальчишек с большими рюкзаками за спиной, кто-то с собакой идёт, кто-то по делам спешит. Юра здесь вырос. А для меня он чужой пока, этот город, хоть и излазил я его летом вдоль и поперёк…

– Конечная!

Неужели приехали?

Выходим, район незнакомый, домов мало, все одноэтажные. Дальше – дорога, широкая, по обочинам – лужи. Берёзки растут. Лает собака. Небо над нами совсем синее, солнце садится, близятся сумерки. Прохладно – прячу руки в карманы.

– Замёрз? – спрашивает меня Юра.

Я мотаю головой.

– Лучше скажи: когда мы придём?

– Скоро.

Впереди – высокий забор, ворота. Цветы продают, букеты и… венки. За воротами много крестиков, и прямые плиты, и много-много памятников. Кладбище.

Зачем мы сюда пришли?! Он что, обманул меня, что скоро придём?!

Юра покупает цветы, потом мы проходим по тропинке мимо памятников и фотографий. Царит какая-то неземная, непонятная, могучая тишина.

…Когда мы обошли памятники и вышли к полю, за которым среди белых стволов берёзок тоже виднелись крестики, Юра остановился и тихо выдохнул:

– Пришли.

Я посмотрел за ограду и ахнул.

С невысокого деревянного креста смотрел на меня такой же мальчишка, как на фотографии. А рядом – бородатый мужчина с удивительно добрыми, внимательными глазами. Юра перекрестился и положил цветы.

А я всё смотрел на него и не мог понять – лицо у него такое было… Печальное и в то же время светлое какое-то. Он наклонил голову, будто думал о чём-то, и мне казалось, что он плакал, но глаза у него были сухие. Он молчал, а я стал читать надписи на памятнике:

«Данилов Олег Алексеевич, 1988–2002 г.»… «Данилов Алексей Викторович, 1958–2002 г.»

Получается, что мальчишке было четырнадцать лет… Но одна и та же дата…

– Юра, как они погибли?

– Как и большинство заложников, в Норд-Осте.

Он посмотрел на меня и понял, что я ничего не понял и не успокоюсь, пока не узнаю.

– Меня отец наказал и с собой не стал брать. Было за что, а я обиделся. Он ведь редко брал нас с собой на прогулки, а когда на выходных оказывался дома – это был праздник. Он был хирургом, работал в Москве… А однажды решил нас порадовать – взял билеты на новую постановку. С ним поехал только Олежка. А во время представления театр захватили террористы… «Норд-Ост» – это так называлась постановка в театре на Дубровке, в Москве… Мы тогда как узнали, не хотели верить… Не верили.

Я молчал. Что я мог сказать? Когда вот так провожаешь человека, сам не зная того, что навсегда. Меня отец отвёл в детский сад, а вечером обещал сходить в кафе поесть мороженого… Мне было тогда года три или четыре – не знаю, но этот день – один из многих – запомнил, я ждал его весь день, весь вечер!.. А он не пришёл. Но что я, когда у меня папа был всего четыре года, а у Юры – брат и отец, с которыми он прожил… да половину жизни!

Брат – это ведь как самый лучший друг. Друг, которого ты любил.

И отец, которого ждал. Папка… Папа…

…Юра тронул меня за руку:

– Миша, да ты замёрз совсем! Идём…

Я помотал головой и не двинулся с места:

– Юра, а у меня тоже родители погибли.

– Знаю…

– Я тоже ездил на кладбище, хотел их разыскать… Пока меня не перевели в другой детский дом, в этот город. Это в прошлом году было.

Он чуть прижал моё плечо к себе, а я заплакал.

Глава 7. Небо для всех одно

– О чём ты думаешь, когда приходишь на могилу к брату и папе?

– Ни о чём. Я за них молюсь…

Чего? Я посмотрел на Юру. Мне было и стыдно, и неловко за мои слёзы, но он ничего мне не сказал, он просто был рядом и плакал со мной. Мы шли обратно – мимо тех же холмиков, цветов и памятников. Смеркалось, всё вокруг было синим и зябким.

– Чего ты делаешь?

– Молюсь. Разве ты никогда не молился за родителей?

– Не-а… А как?.. Ой, постой… Этому в храме как-то учат?

Юра слабо улыбнулся.

– Миш… Ты скажешь тоже – учат, будто в школе.

Я заморгал.

– А как? И главное, зачем?

– Рассказать?

– Давай! Ты вообще про себя не рассказываешь!

Юра вздохнул.

– Когда Олега с отцом не стало, мне было чуть больше, чем тебе, – двенадцать лет. Знаешь, я был мальчишкой и о смерти особо не задумывался. Не интересно было, что ли… Мы разные строили гипотезы со своими ребятами – товарищами по играм, да были и те, кто искренне верил, что к тому времени, пока мы вырастем, придумают лекарство для бессмертия… А тут, говори – не говори, придумывай – не придумывай, – они погибли. Вот сейчас. И никак их не вернёшь, и не будет их больше рядом… И ведь меня тоже рано или поздно – не будет. Когда я это понял – стало страшно… Но страшнее было за них – неужели они навсегда исчезли и я не увижусь с ними никогда? Знаешь, Миш, мне тогда так тоскливо было… Дома – мама плачет, да что там… Какая тут школа? Какие уроки? Зачем?

Одно было только, что меня утешало, – друг Денис: он каждый день чуть ли не силой тащил меня в эту школу, потом гулять по городу… Я молчал, а он тогда мне что-то рассказывал… Ненадолго отвлекало. А потом мы с мамой пошли в храм. И тут произошло такое…

– Чудо?

Юра кивнул.

– Можно сказать и так… Как будто ты шёл по пещере и впереди вдруг увидел фонарик… В какой-то момент народу стало много, и я поднялся по лестнице, и сверху мне всё хорошо было видно… Батюшка вынес Чашу, он её держал очень бережно и говорил удивительные слова – про Тело и Кровь, что это – Тело и Кровь Господа. И люди стали подходить к ней, а я стоял и удивлялся – как?! Там Тело и Кровь Бога?

Я тогда не думал – есть Бог или нет; если раньше я и задумывался над этим или с Олежкой мы рассуждали – пришли к выводу, что есть. А иначе – как появился этот мир? Кто-то ведь его создал? Всё так непросто устроено, продуманно. Гармонично. Да и папа нам говорил, что есть Бог. И матери говорил, и про случаи разные рассказывал на операциях, а мы слушали…

В общем, пришёл я домой, открыл Библию… Вопросов было больше, чем ответов. И я через неделю тихонько сбежал в храм, чтобы всё спросить у батюшки. Ох, Мишка, смотри, наш автобус подъехал. Побежали, может, успеем!

– Не надо! Юр, мы…мы другой подождём.

Мне хотелось узнать, что было дальше. Мне хотелось, чтоб он говорил, говорил, чтоб мне хоть немножко забыть об этих слезах и неловкости, которая была между нами.

– Ладно… Ты не замёрз?

Я отчаянно замотал головой.

– Ты спросил?

– Да. Кое-что удалось спросить, всё не успел, да и не мог я тогда… Стал приходить по субботам, брал книги в библиотеке… Но самое главное – мне удалось попасть на исповедь.

– Что такое исповедь?

– Я тоже так спросил. А батюшка мне говорит: «Юра, бывает, было же у тебя такое, что ты сделал что-то – и плохо тебе от этого, совесть мучает… Было?» А я… Он внимательно на меня смотрел, а я не смог ничего сказать, кивнул.

Понимаешь, Миш, тяжело мне было оттого, что мы с папой поссорились. Перед тем, как он погиб. И не успели помириться… И я был виноват. И висит этот камешек, и покоя не даёт… Вроде раскаялся, а толку? Ведь больше ничего не сделаешь.

– А что тут сделаешь-то?

– Мне казалось даже, что он из-за меня погиб, – чуть слышно сказал Юра. – Я не мог себя простить. Такое ощущение… беспомощности, и хоть бы вернуть всё назад!.. Но это невозможно. Я бы, наверное, умер от тоски, если бы не Денис и не разговор с батюшкой… Мы говорили долго. Помню, что он гладил меня по голове и тоже плакал… Это и была моя исповедь. И – будто сполз снежный ком. Стало легче. Как будто в детстве: долго плакал, а потом мама умыла, приласкала – и всё плохое позади… «Только ведь отца-то уже нет… – сказал я батюшке, – его же не вернёшь!» – «Да с чего ты взял, что его нет?! У Бога все живы!» – «Как так?»

– Как… Ой, Юра, это когда люди умирают – они только на Земле умирают, а душа у них не умирает, да?