Ульяна Ма – Ельник (страница 2)

Вздохнула и прислушалась. Дыхание стража или неслышимое, или едва уловимое. Она терпеливо подождала минуту или две: не явится ли в комнату советник Виктор или сама матушка, чтобы познакомить ее и этого мужчину. Но никто не появлялся, и даже шагов в гулком коридоре не раздавалось. Ни звука. Словно все испугались и решили бросить Мару один на один с жутким незнакомцем. Эта тишина издевалась над ней.

Почему он молчит? Почему он ходит за ней? Зачем он отвернулся? Она хотела быть одна, может ли она попросить его выйти? От этих вопросов тело пробирала дрожь.

Девочке очень захотелось плакать. Она изо всех сил глотала слезы, но ее подбородок предательски дрожал, слезинки помаленьку начинали скатываться по круглым щекам, а в носу хлюпало. Она быстро вытерлась ладонями, надеясь, что загадочный мужчина не придаст этому значения, но он медленно обернулся. От этого Мара окончательно разрыдалась и спрятала лицо в широких рукавах платья, чтобы он не видел ее стыдливых слез и текущего носа – девочкам не положено быть некрасивыми.

Он сделал шаг вперед. Она услышала, с каким мягким шумом сложилась его одежда и колено едва слышно соприкоснулось с полом – он опустился с ней на один уровень. Любопытство и страх одолевало Мару: она сможет увидеть это лицо так близко, рассмотреть свое отражение в желтых яблоках глаз! С другой стороны, близость жуткого лица может заставить ее рыдать в три голоса, и тогда прибежит нянька и будет возиться с ней, а то еще и на уроки отправит…

– Вам больно?

Его голос мгновенно высушил все слезы, и даже хлюпающий нос перестал течь. Мара одернула руки от лица и столкнулась с его глазами. На этот раз не желтые белки глаз и черные веки привлекли ее внимание, а золотисто-желтый цвет радужки и самая маленькая точка зрачка.

Голос… не похож на обычный мужской. В нем странный акцент, а исходит он не из горла и голосовых связок, а из нутра, того основания, которым поют тучные певцы и певицы на редких концертах. Бархатный, спокойный, обволакивающий, немного приглушенный… он говорил без языка, но каждый звук отчетливо повисал в воздухе.

– Нет. – Мара ответила сразу, как только он закончил фразу, а все эти мысли мгновением пронеслись в ее маленькой голове.

– Страшно?

Спокойствие мгновенно залило приятной прохладной ее грудь. Она глубоко вздохнула. Лицо мужчины уже не было страшным. Оно было самобытным. Ведь люди разные – в этом нет ничего ужасного.

– Немного. Уже нет.

– Тогда почему вы плакали?

– Я… я не знаю.

– Я могу вам чем-то помочь?

Мара на мгновение задумалась.

– Как вас зовут?

– Как вам будет угодно, – мимика мужчины не изменилась. На его коже подрагивала только черная линия губ. Без ресниц, без бровей – его лицо выглядело беззащитным и голым.

– У вас что, нет имени? – Мара чуть вскинула брови и захотела встать с кровати. Проследив за ее взглядом, мужчина поднялся с колена и отступил в сторону, чтобы девочка могла сделать это.

– Нет.

– Я могу вас назвать, как хочу?

– Да.

Она оглядела комнату пытливым взглядом. В своей жизни она давала одно имя: своей тряпичной кукле, которая уже давно износилась и осталась без руки. Маре хотелось завести собаку или кошку, но животные отнимали бы слишком много времени в ущерб образованию. Так какое имя она могла дать незнакомому мужчине?

Подойдя к книжной полке, Мара вытянула свои любимые сказки. Прекрасные наложницы, богатые князья, резвые кони, огненные ящеры из песчаных бурь. Эти сказки обладали таким масштабом, с которым маленькая Мара даже не мечтала столкнуться в своей жизни. Далекие просторы казались ей нереалистичными. Лишь одна сказка была уютной – про нищего разбойника, убившего царевну. А звали его красиво и коротко – Дауд.

– Тебе нравится имя Дауд?

– Если оно вам нравится, вы можете меня звать так, – снова бархатный голос будто лег на ее плечи. Мара раскрыла книгу на нужной странице. Иллюстрации к ней создавал придворный художник, но Дауда он изобразил совершенно невнятно: рваный балахон и капюшон, скрывающий лицо. Мара протянула распахнутую книгу новоиспеченному Дауду.

– Вот он. Дауд – разбойник, убивший злую царевну.

Мужчина не взял в руки книгу, а лишь коротко взглянул на ее страницы. Мару такой подход оскорбил, и она более настойчиво протянула сборник сказок, даже приподнявшись на носочки. Но новоиспеченный Дауд так и не протянул ей руки в ответ.

– Тебе неинтересно, как выглядит тот, кто дал тебе имя?

– Я хорошо вижу. Нет необходимости смотреть близко.

Мара захлопнула книгу с таким отчаянием, что из-под страниц даже вылетел легкий ветерок. Бросив книгу на кровать, она взглянула в широкое узорчатое окно.

– А видишь вон ту башню? Самую дальнюю?

– Да.

– Что изображено на шпиле?

Шпиль недалеко, девочка видела его отчетливо. Это самая высокая башня дворца, где жил старик алхимик. Маре запрещено туда ходить, но она с особым любопытством заглядывала в затемненные окна через свою золотистую подзорную трубу.

– Ель. Как и на всех шпилях дворца.

Девочка недовольно фыркнула. Слишком простое задание.

– А что стоит за окном башни, на подоконнике?

Разглядеть это без подзорной трубы было невозможно. Даже через увеличительное стекло Мара с трудом вглядывалась в настольные приборы алхимика, поскольку окно темное, заляпанное какими-то пятнами и заросшее плющом и паутиной.

– Перегонный куб. Растение-мухоловка в глиняном горшке. Банка с мышами, – его голос вдруг ощутимо напрягся. – Тремя мышами. На стене висит картина.

– Что на картине? – ее голос дрогнул от неожиданного восторга.

– Простите, госпожа. Так далеко я не могу видеть, – он перевел взгляд не девочку. Мара немного поежилась, словно испытывая свою вину за столь сложное задание. – Что-то зеленое. Полагаю, елки.

– Ты видишь далеко. Как мне получить такие глаза?

– Вам достаточно моих.

2. Воробушек

Рассвет над деревней напоминал медленно разверзающуюся пасть зверя. У него болезненное желтое нёбо и воспаленный язычок-солнце, красным диском повисающий над горизонтом. Рассвет поглощал деревню при дворе. Сначала он цеплялся за еловый лес, окольцовывающий крепость с севера. Затем его лапы перебирали волосы золотой пшеницы, которая шелестела на легком ветру. Головы колосьев уже отяжелели. Потом солнце добралось до посевов и скотного двора. Петухи едва проснулись, а лучи уже заглядывали в окна жителей.

В одном из домиков, таком же, как и все остальные дома, проснулся Марк. Он свесил ноги с кровати. Деревянный пол прохладный, но этот холод бодрил таким ранним утром. Его сонные глаза открывались с трудом, но сердце уже колотилось в тревожном предвкушении нового дня. Он надел на себя легкую рубаху, обулся, схватил гребень, лежащий на мешках с недавно собранной свеклой. Она еще пахла землей и приятной сладостью. Наспех расчесав непослушные спутанные кудри, Марк вышел в общую комнату. На печи уже бурлила пшеничная каша и кипела вода для отвара, их запах разносился по всему дому. Марк вдохнул полной грудью и расслабленно потянулся.

– Проснулся уже, – прошептала мама, и Марк прочитал слова по ее губам, потому что в утреннем шуме ее голоса не слышно. – Садись за стол, Тихо́й еще не встал.

Марк ловко перешагнул через лавку, уселся за стол и пододвинул к себе деревянную миску и ложку. Мальчик совсем маленького роста, поэтому стол для него великоват. Но он ловок и прыгуч, чем очень гордился.

Мама потрепала его по голове. Ее ласковая улыбка так звонко отзывалась в его груди, что в ответ хотелось смеяться до слез. Она всегда пахла коровьим молоком, а руки ее, хоть и сухие и жесткие от работы в земле, все равно оставались самыми нежными на свете.

– Ты знаешь, какой сегодня день? – прошептала мама, сев на скамью рядом с Марком.

Марк затряс головой, кудри рассыпались по его лбу и стали лезть в глаза.

– Я родился в этот день, – шепотом, но уже более громким ответил мальчик, но мама тут же мягко приложила палец к его губам. Он осекся, и они замерли на мгновение. Соседняя комната молчалива, значит, Тихой еще спит. Мама, поняв, что времени у нее осталось не так много, вынула что-то из-под фартука.

– Вот, мой воробушек, – она повесила на его шею амулет. Марк с восторгом схватил его ладонью и поднес поближе к лицу, чтобы разглядеть. Это было деревянное перышко на тонкой, но прочной бечевке. – Я сама выстругала его пару ночей назад. Перышко для воробушка. Нравится?

Марк снова затряс головой. Глаза его блестели от счастья, а сердце, прямо как воробей, колотилось в грудной клетке.

Но восторг быстро сменился напряжением, когда в комнате тяжестью своей поступи послышался Тихой. Мама тут же бросилась к печи и стала накладывать большую миску каши для мужа.

– Спрячь перышко, – прошептала она. Марк сунул подарок под рубаху – маленькое перышко теперь не заметить.

Грузные шаги раздались уже в общей комнате, но Марк не отрывал взгляда от стола. Шумно выдохнув, Тихой приземлился в противоположной стороне от мальчика. От его спиртового дыхания ему захотелось поморщиться, но нельзя – заметит. Мама поставила перед ним тарелку и ложку, а потом очень быстро наложила поесть себе и села рядом с мужем. Тихой взялся за ложку и с характерным звуком опустил ее в кашу.

– Возблагодарим за еду, любимый? – ее голос дрогнул. Тихой замялся, тяжело задышал, и Марк отчетливо видел, как его огромная, черная от работы рука сжала ложку. Но хватка расслабилась. Мужчина сложил руки на стол ладонями вверх и закрыл глаза. Мама и Марк повторили за ним то же самое.