Ульяна Лобаева – Истории мертвого дома (страница 21)

— Эй! — крикнул я, и стены гулко отразили мой крик. Посмотрел зачем-то на непроницаемый потолок, покрутил головой, ища камеры. Я все еще надеялся, что это какой-то безумный, совершенно невероятный розыгрыш. Хотя шансы на это таяли с каждой минутой. Попрыгал, пощипал себя за руку; нет, на мутное тягучее ощущение сна это было совершенно не похоже. Часы работали, секундная стрелка громко тикала, медленно ползла минутная стрелка.

Я сел на пол, нащупал в кармане толстовки телефон. Набрал Генку, и когда трубку взяли, открыл было рот, чтобы рассказать про все творившееся вокруг меня сумасшествие, но услышал голос робота:

— Предлагаем скидки на иссечение мягких тканей до 15 сантиметров! Также можно приобрести ампутированные глаза, поврежденные идут по сниженной цене!

Я набирал общую службу спасения, полицию, скорую помощь — везде тот же механический голос предлагал иссечение мягких тканей. Отправил сообщение Генке, и оно дошло и даже было прочитано. Следующий час я потратил на звонки родне, друзьям, знакомым, я набивал тексты в мессенджерах и смс. Звонки проходили, но не или не отвечали, или я выслушивал рекламу про иссечение тканей и ампутацию глазных яблок, ни на одно мое сообщение никто не ответил. Я обошел комнату, обстукал все стены, еще попрыгал и поорал, не теряя призрачную надежду на то, что меня хоть кто то видит — в комнате не было ни намека на камеру, но в конце концов, она могла быть хорошо замаскирована. Вскоре я обессилел, улегся на пол, натянул на голову куртку и уснул. Сон мой был беспокойный и вязкий, твердый бетон давил на бедро, мне постоянно чудилось чье-то присутствие. Проснулся я от громкого звука удара, повернулся и увидел голую женщину на полу с нелепо раскинутыми руками и ногами. Я подполз к ней и тут же отшатнулся — она явно была мертва. Он нее уже наносило сладковатым запашком разложения, не коже цвели фиолетовые пятна. Тут же рядом грохнулся второй труп, на этот раз мужской, одетый в добротный костюм, и я завизжал и отполз к стене. Они падали с высоты, но в потолке не было никаких люков, никаких отверстий. Трупы будто возникали около потолочных плит и тяжело валились на пол. Причем сам момент возникновения тела я никак не мог заметить, это происходило каждый раз на периферии моего зрения. Скоро в комнате было десять трупов, потом пятнадцать, а потом я перестал считать, ибо паника подступила к горлу — они же меня завалят! Тела продолжали падать, и я ползал по мертвым людям из одного угла в другой, опасаясь, как бы очередной мертвяк не приземлился мне на голову. Тесное пространство заполнилось телами примерно до половины и наконец этот жуткий дождь прекратился. Воздух наполнился сладковатым запашком гниения, мой замерший от ужаса мозг включился, и меня бурно стошнило на мертвую молодую женщину в цветастом платье. Я плакал и причитал, умолял меня выпустить, бродил от стены к стене, поскальзываясь на мягкой массе человеческих тел. Я стащил с одного парня куртку, с тела старухи — большой шарф-палантин, постелил на пожилого мужчину в клетчатой рубашке и сел. Ноги мои дрожали.

Раньше я никогда не думал о том, что такое ад. Я жил обычной студенческой жизнью, и надо думать, был вполне счастлив. У меня были друзья, любящие родители, я нравился девчонкам, и вся жизнь была впереди. У меня не было ни одной причины поразмышлять, как вообще мог бы выглядеть ад. Теперь я знаю, что эта комната идеально подошла бы самым страшным грешникам, закончившим свой земной путь. Меня не выпустили ни через сутки, ни через неделю. Часы с белым циферблатом послушно отсчитывали время. Через пару дней тела вздулись, некоторые из них лопнули, выпустив в воздух мерзотно пахнущие газы. Через неделю я уже не мог сидеть — вся эта масса плоти стала мягкой, податливой, я проваливался в нее, как во влажную глину. Наверное, в реальной жизни я бы давно отравился этими испарениями, но здесь все шло иначе. Я задыхался от плотного смрада, чувствовал голод и жажду, но это никак не сказывалось на моем самочувствии и внешнем виде. Я открыл камеру на телефоне, заряд которого будто застыл на отметке в 78 процентов, и увидел, что лицо мое нисколько не похудело. Я продолжал тыкать экран своими замаранными в отвратительной слизи пальцами, рассылая сообщения. И хотя стало уже понятно, что все бесполезно, это хоть как-то отвлекало меня от безумия происходящего. Если ад и существует, то это — он.

Часы отсчитали два месяца, и разум мой погрузился в какое-то странное оцепенение. Иногда я забывал, как меня зовут, иногда удивлялся, что я здесь, в этой комнате-бассейне в жиже из мертвой плоти, а не на парах в университете. Я разговаривал сам с собой, имитируя диалог с Генкой, хвалил его, что ему хватило благоразумия не входить в эту чертову комнату. Иногда разговаривал с мамой, иногда с девчонкой с потока, Аней, которая давно сильно нравилась мне. Я признавался Ане в любви, ругался с ней, мирился, и, честно говоря, мне уже стало наплевать на тот факт, что я давно сошел с ума.

Закончилось все это неожиданно — я очнулся от непродолжительного тяжелого сна и увидел, что все трупы исчезли. Я снова лежал на бетонном полу, в углу которого скопилась серая пыль. Судя по часам, к в комнате я пробыл две месяца, четыре недели и три дня. Одежда моя, правда, не обновилась — она засохла коркой, вся пропитанная тем дерьмом, в котором я варился столько времени. Но к этому моменту мне уже было настолько все равно, что я просто обрадовался возможности лежать на твердом полу, не погружаясь в чьи-то сгнившие останки.

Следующие три месяца кому-то показались бы диким кошмаром, но после ванны с мертвецами мне было почти нормально. Часы продолжали отсчитывать время, громко тикая, я разговаривал с воображаемыми людьми, играл в игры на телефоне, писал свои сообщения, прекрасно понимая, что никто их не увидит, и никто меня не спасет. И однажды в комнате появилась она. Девушка.

Девушку я увидел, очнувшись ото сна. Она сидела у стены, поставив ноги холмом, и равнодушно смотрела перед собой. Сначала я не поверил своим глазам, потом в груди полыхнуло отчаяние, что меня ждет еще один сезон мертвецов, потом радость и надежда — девчонка дышала. Одета она была в невероятно грязное платье, покрытое грязью, будто коркой, светлые волосы ее свалялись в колтун. На одной ноге была туфля, вторую она держала в руке. Туфли выглядели жутко старомодными — такие я видел на фотографиях своей бабушки. Я подошел к ней, присел рядом:

— Привет. Как тебя зовут?

Она, наконец, взглянула на меня:

— Зина.

— Как ты здесь оказалась?

— Не помню уже. Кажется, полезла за чем-то на чердак.

— Ты знаешь, как выбраться?

Вопрос был невероятно глупый. Если бы она знала, то, несомненно, не сидела бы тут с туфлей в руке.

— Нельзя выбраться. Его нельзя уговорить, нельзя упросить, — бесцветным равнодушным голосом произнесла она. — Он рад, когда хоть кто-то попадается. А попадаются редко.

— Кто — он? Кто это?

— Бог, — пожала она плечами, будто удивляясь моему невежеству. — Разве он еще не показывался тебе?

Я покачал головой и вдруг рассмеялся. Бог! Ну конечно. Разве не его я искал?

— Если это Бог, почему он это делает? Он вроде добрый должен быть, не?

Зина несколько секунд смотрела на меня молча и вдруг расхохоталась:

— Добрый! Добрый! Хахахахахахаа!

Я попытался ее успокоить, привлечь к себе, но она оттолкнула меня и отползла в угол. Еще с час она всхлипывала и давилась то ли рыданиями, то ли истерическим смехом. Больше я ничего не смог у нее выведать, на все мои вопросы она молчала. А через пару суток Зина исчезла.

Время в комнате, по моим ощущениям, текло, как обычно, а вот все остальное было предельно странным. Заряд телефона не менялся, благодаря чему я мог играть в закачанные ранее игрушки, я не хотел в туалет, хотя порой испытывал голод и жажду, но они быстро проходили. Я не худел, не болел, я словно застыл в каком-то промежуточном состоянии между жизнью и смертью. Иногда я преисполнялся надеждой, что меня когда-нибудь выпустят или кто-то придет и спасет меня, а порой впадал в неизмеримое отчаяние и часами лежал на полу без движения. Я придумывал себе друзей, придумывал истории, иногда я так заигрывался своей фантазией, что уже не понимал, что реально, а что нет. Но тот, кто заточил меня в бетонный мешок, никак не проявлял своего присутствия, и, пробыв в комнате без малого год, я все еще не понимал его природы и сути происходившего со мной. Но однажды он все-таки пришел.

Это случилось без всякого предупреждения — просто в комнате погас свет, и я очутился в кромешной темноте. Меня это и испугало и обрадовало, я понадеялся, что это означает какие-то изменения. И они действительно произошли. В кромешной темноте я почувствовал чье-то прикосновение, будто меня крепко взяли за руку, а потом обняли и крепко прижали к себе. И в эту же секунду я увидел и понял все. Его прикосновение взорвало мне мозг, наполнило таким ужасом понимания, что я закричал, завыл и завизжал. Это было очень больно. Нет, не так. Это было НЕВЫНОСИМО больно. Не физически — духовно.

Теперь я знаю, что ответить на извечный вопрос, который ставил в тупик всех философов мира: может ли Бог создать камень, который не сможет поднять? Так вот — он может. Когда-то это древнее существо творило миры, в том числе и нашу вселенную, но в своем творческом порыве он сделал малюсенькую ошибку, крошечную. Не учел какую-то погрешность, незначительную физическую величину, ерундовинку. И тем самым так искривил все категории бытия, что запер сам себя в этом пространстве. Конечно, никакой комнатой оно не было, это была просто невыразимо темная и невыразимо маленькая прореха в разрезе вселенной. Это для нас он сделал ее бетонной комнатой, иначе мы просто не смогли бы ее ни увидеть, ни воспринять. Он, разум колоссальный вселенских масштабов, оказался заперт в крошечном плюс-минус пространстве, где сходил с ума многие миллиарды лет и отравлял сам себя своей нереализованной мощью. Из комнаты нельзя выйти — никому, никогда. Потому что даже самому Богу это не под силу. И я так и не вышел из нее после того, как первый раз появился там с камерой.