Ульяна Лобаева – Истории мертвого дома (страница 22)

Он играет с нами, попавшими в ловушку — жестоко, изощренно. Его больной, извращенный, но по-прежнему мощный разум творит с нами невообразимое. К этому моменту я пробыл в комнате уже пять лет, и испытал невероятные муки. Больше месяца стены и пол комнаты были раскалены докрасна, и я умирал от дикой боли от ожогов; около полугода я провел без звука — он просто выключил его распространение; почти на девять месяцев он лишил меня телефона и возможности разговаривать, и вероятно, это было одним из худших наказаний — разум, не имеющий возможности хоть как то выразить себя, претерпевает ужаснейшие мучения. Изредка в комнате ненадолго появляются другие люди, и это чудесный подарок, хотя часто они не говорят по-русски. Иногда он «выпускает» меня на сутки-двое, создавая иллюзию, что я попал в свой обычный мир, но и этот «обычный» мир отравлен его безумием.

Я продолжаю писать сообщения в мессенджерах и сообщениях. И хотя моя надежда не имеет никакого основания, но все-таки, может быть, вы — именно тот, до кого дойдет моя история, может, когда-нибудь цифровой код моих текстов как-то пробьется через прореху в ткани бытия. И вы зададите вопрос на сайте «Поговорим о Боге»: как вырваться из рук жестокого и сумасшедшего Бога? И вам дадут множество ответов, из которых можно будет вычленить какое-то усредненное значение. И, может быть, именно вы спасете меня.

Рассказ произвел на меня и сестру большое впечатление, и когда она закончила читать, мы с минуту посидели молча.

— Наверное, это хуже всего — бесконечность мучения, — наконец произнесла Настя.

— По-моему, что-то такое было в сериале Черное зеркало, — сказал я. — Помнишь, серия с чуваком, цифровую копию которого заточили в кулон? Он там бесконечно поджаривался на электрическом стуле.

Настя кивнула и засунула тетрадь обратно в коробку:

— Ладно, пошли спать. Завтра еще почитаем.

Спал я плохо, постоянно просыпался, и в голове моей постоянно всплывал образ глухой бетонной коробки, в полу которой вдруг обнаруживалась черная дыра. Первый раз за все время, что мы читали дневник, я вдруг ощутил почти физическое прикосновение чего-то странного, ненормального, будто дядино сумасшествие вдруг обрело физическое воплощение. Его рассказы вдруг перестали быть просто занятными историями, проникли куда-то дальше за пределы исчерканных страниц.

Я проснулся рано утром, в самом начале рассвета. Мне почудилось какое-то движение за окном, я поморгал, присмотрелся и закричал — кто-то шевельнулся там, в предрассветной серой мути, и мне показалось, что это был человек с какой-то странной, огромной, изломанных очертаний башкой. Вскочила Настя:

— Что? Что случилось?!

После моего рассказа она взяла с кухни нож, вышла в сени и приоткрыла входную дверь. Теперь я понимаю, как безрассудно это выглядело — что могла бы сделать двадцатилетняя хрупкая девчонка против серьезной опасности?

Через несколько минут она вернулась:

— Я обошла дом, там никого нет. И следов на земле нет, тебе просто приснилось, малыш.

Она погладила меня по голове, как маленького, и я дернулся:

— Я не малолетний дурак! Там точно кто-то был!

— Тогда остались бы следы — земля влажная.

До обеда я дулся на Настю из-за того, что она мне не поверила, но потом мне стало скучно, и мы принялись играть в карты. Позвонила бабушка, сказала, что вернется к вечеру, надавала нам заданий, и мы принялись убираться и чистить картошку. Настя предложила встретить бабушку с электрички, хотя дождь не унимался, и мы отыскали дождевики. До прихода поезда оставалось меньше часа, и мы решили убить время чтением дядюшкиных рассказов. У следующей истории было название:

Снегири

Хлопнула входная дверь, мать крикнула с порога:

— Артем, дай тряпку! Там на двери…

— Видел я… — буркнул Артем. — Не оттирается.

Надпись на сером металле «Здесь живет конченный» с удвоенной безграмотной «н», словно дополнительный плевок в лицо, была выведена кислотно-оранжевой струей из баллончика и никакой тряпке не поддавалась.

Анжелика вошла в комнату, не снимая куртки, сказала:

— Это те мальчишки из твоего класса?

— Да, — Артем не повернул головы, продолжая поливать цифрового монстра пулеметным огнем.

Мать тронула его макушку, и он дернулся; меньше всего ему сейчас хотелось ее утешений.

— Ладно, не расстраивайся. Скоро съедем.

Артему крутанулся на кресле:

— Опять? Куда на этот раз?

— Туда, где будет безопасно, — Анжелика потянула за кончик шарфа. — Я нашла нам дом. Через неделю переезжаем.

— Ну, охренеть… А у нас ты спросила?

Лицо матери стало жестким:

— Я делаю так, как будет лучше для всех. Безопаснее.

И вышла из комнаты, на ходу снимая толстую некрасивую куртку.

За последний год они сменили уже пять съемных квартир, кочуя из города в город, находя самое дешевое и невзрачное жилье. В этот раз Анжелика выбрала село под Владимиром, и Артем немедленно разозлился:

— Мам, что в следующий раз будет? В тайгу уедем, как эти, как их, сектанты…

— Лыковы. Надо будет — и в тайгу уедем!

— Там хоть связь есть? Интернет? А что со школой?

— Пока ничего, — отрубила Анжелика. — Будешь на домашнем обучении. Насчет интернета не уверена.

Артем протяжно застонал — «не уверена» означало, что никакого интернета в этой глухомани нет.

— У меня девятый класс вообще то, экзамены на носу! — крикнул он. — Хотя школа и экзамены волновали его меньше всего, наоборот, избавиться от глумливых шуточек Лаврова, неформального лидера класса, было ощутимым плюсом.

— Не обсуждается, — отрубила мать.

Как будто он надеялся на обсуждение!

За ужином Анжелика расписывала, как чудесно они будут жить в собственном доме около леса, и пятилетняя Маринка, которую несложно было обмануть, пришла в восторг.

— Артемка, ну чего ты? — улыбалась она щербатым ртом. — Там в лесу ежики и белка! Здорово!

Артем жевал суховатую гречку, кисло клонясь над тарелкой, и думал о том дне, когда вся их жизнь пошла под откос.

До Снегирей, забытой богом тьмутаракани, добирались пару часов по трассе, и еще с полчасаих видавший виды Форд ковылял по проселочной дороге, на которой когда-то, сто лет назад, лежал асфальт. Артем мрачно смотрел на стену голых октябрьских берез на обочине, старался не слушать веселое Маринкино щебетание. Мать тихо ругалась сквозь зубы, объезжая колдобины, и Артема подмывало что-нибудь съязвить. Связь пропала час назад, одна вялая черточка то появлялась, то исчезала на экране.

Когда они въехали в Снегири, сердце у Артема упало — все было намного хуже, чем он представлял. Село оказалось самой настоящей глухоманью: бревенчатые просевшие избы, ржавая, безнадежно заброшенная бочка водонапорной башни, пьяные падающие заборы, вжатый в землю остов догнивающего зеленого запорожца. Маринка притихла, Артем разлепил сухие губы:

— Тут люди-то вообще есть?

— Есть.

Она притормозила у дома, отделанного доской в осыпающихся чешуйках серой краски. Вышла, открыла багажник и вытащила большой чемодан на колесиках.

— Мы тут будем жить? — пропищала Маринка.

— Да. Выносите вещи.

Внутри пахло сыростью и влажной штукатуркой, на стене в горнице висел ковер с оленями. Большой стол покрывала скатерть с кисточками, в пыльной вазе стояли три пластиковые гвоздики.

Артем прошелся, заглядывая в комнаты: большая горница, спальня и небольшая кухонька с выцветшей клеенкой на стенах. На старинном буфете лежали стопкой фотографии в рамках.

— Я сняла, — сказала сзади мать. — Чужие люди все же….

Со двора послышался мужской голос:

— Эй, хозява! Анжелика!

Мать торопливо вышла, и Артем увидел, как она жмет руку высокому худому старику с подстриженной бородкой, который опирался на палку. Он тоже вышел, за ним увязалась и Маринка.

— Это вот мои дети… Артем и Марина, — Анжелика указала на них рукой.

— Здравствуйте, — сказала тоненьким голоском Маринка.

Артем буркнул «привет», глядя исподлобья.

— А это Михаил Иванович, он здесь живет. Он нам будет помогать.

— А еще кто-нибудь здесь вообще есть? — Артем посмотрел старику вглаза.

— Только я и остался! — комично развел руками Михаил.