Ульяна Лобаева – Истории мертвого дома (страница 1)
Ульяна Лобаева
Истории мертвого дома
Станция
На лето родители отправили меня к бабушке в деревню. Это не было нашей семейной доброй традицией, обычно каникулы я проводил в спортивном лагере или на даче, да и бабушка в деревенский дом редко наезжала. А жил там ее сын, мой родной дядя. Дядя Володя был, что называется, неудачным, в семье не без урода, как однажды мама про него сказала. Папа тогда сильно разозлился на нее — брата он любил, несмотря на его беду. Дядя Володя болел шизофренией, иногда ложился в психушку, а по выходу из нее возвращался в свой дом в деревне. Я помнил его плохо, последний раз мы встречались, когда я только-только пошел в первый класс. У меня в памяти отложилось, как он дарил хорошие подарки — недешевые наборы лего, роботов-трансформеров с кучей приблуд, от которых я, сопливый малыш, приходил в восторг. Тогда еще дядя Володя мог работать и много денег тратил на своих племянников, своей-то семьи у него не было. Он очень радовался моей радости и гладил меня дрожащей рукой по голове, пока я нетерпеливо раскрывал коробки. Потом, видимо, обострения у него стали чаще, и на семейных собраниях его уже никогда не было. Я какое-то время спрашивал бабушку о нем, но она отводила глаза и махала рукой.
Дядя Володя умер в психиатрической больнице этой весной от оторвавшегося тромба, и бабуля отправилась в деревню досмотреть дом, разобрать вещи и подготовить его к продаже. А в начале лета бабушка позвонила отцу и предложила привезти «ребенка сюда подышать воздухом», как она сказала. Почему-то я представлял дяди Володин дом как обветшавшую скособоченную развалюху с туалетом на улице и здорово распсиховался. Но с деньгами у нас тем летом было не очень, летний лагерь мне не светил, и мама отправила меня в эти Лисьи броды, как называлась деревенька. К моему удивлению, дядин дом оказался добротной крепкой крестьянской избой, не лишенной сельского уюта. Бабушка настелила везде разноцветных половичков, привезла новое постельное белье, поставила ромашек в пластиковых бутылках, и жизнь в деревне даже начала мне нравиться, хоть и туалет действительно оказался на улице. Но самое замечательное — сюда же на свои студенческие каникулы приехала моя двоюродная двадцатилетняя сестра Настя. Я, будучи младше на шесть лет, видимо, казался ей совершенным ребенком, и она сначала довольно колко подшучивала надо мной. Насте было скучно — интернет здесь был очень плох, хватало, чтобы отправить сообщение в мессенджере и принять мейл, но о том, чтобы посмотреть видюху на ютубе, и речи не шло. Волей неволей пришлось познать простые деревенские радости — мы торчали с ней на речке, ходили в лес по землянику под зорким присмотром бабушки и валялись на пледе посреди кудрявой спутанной травы на поле и неплохо-таки подружились. Сестра иногда заводила разговоры о дяде Володе:
— А ты знаешь, как он умер? Я подслушала, мама говорила, что его нашли на полу в палате, а лицо свело ужасно маской страха. Как будто он чего-то перепугался до смерти.
— Да ну тебя! — я отмахивался от травинки, которой Настя щекотала мой нос, и старался не смотреть на ее маленькие твердые груди под купальником. — Врешь ты все!
— А вот и не вру. Мама говорила, ему виделось часто… всякое.
— Это нормально. Ну, то есть, ненормально конечно, но шизики часто видят галюны. Это вообще не очень-то мистично.
— А бабушка сказала, она после него нашла странные записи.
— Какие записи? Мне она ничего не говорила.
— Потому что ты еще маленький, Егорка, и она боится тебя напугать! — Настя легко рассмеялась и взъерошила мне волосы на голове.
— Какие такие ужасные записи могут быть у чокнутых?
— Ну, например, я читала про одну немецкую сумасшедшую, которую законопатил в психушку ее муж. Она написала ему кучу писем, и в них была только одна фраза: «Любимый, приди». И все. Но самое стремное, что когда у нее заканчивалось место на листе, она писала эти слова поверх других. И так много-много раз, так много, что весь лист был в каше букв.
— Ну и что? Тоже мне мистика!
— Может, и не мистика, но все равно жутковато. И грустно… Слушай, пошли поищем записи дяди Володи? Бабушка свалила его вещи на чердаке. Может, что-то стоящее там найдем!
Идея мне понравилась, и мы отправились с поляны к дому. Бабушка возилась на огороде и не обратила на нас внимания, и мы забрались на чердак незамеченными. Там было очень жарко, пыльно и душно. Вещей оказалось не так много — на полу стояли три больших коробки, отдельно в углу притулился мешок. Настя открыла первую коробку и начала копаться в хламе — она выудила театральный бинокль, стопку советских исписанных открыток, пару будильников, готовальню. Я вынул небольшую пластмассовую коробочку, в которой обнаружилась пластиковая толстая трубка с шнуром на одном конце и железным наконечники из проволоки на другом.
— А это что? — покрутил я странное приспособление.
— Набор для выжигания, — уверенно сказала Настя. — По дереву картины выжигали.
Она открыла другую коробку, вынула толстую растрепанную тетрадь, полистала и воскликнула:
— Смотри, Егор! Это наверняка то, что мы ищем!
Я придвинулся к ней, не вставая с колен, и осмотрел тетрадь. Это была самая обычная толстая тетрадка в клеточку на 96 листов, но на обложку дядя наклеил кусок кожи, нарочито смятый морщинами и обработанный в чем-то вроде лака. Кожа застыла, как кора дерева, а сверху были приклеены кожаные буковки — «Истории мертвого дома».
— Это он такую обложку сделал, чтоб типа криповато смотрелось? — хмыкнул я и расставил пальцы, будто когти чудовища. — Некрономикон!
— Давай почитаем!
На первой странице обнаружились ровные строчки убористого текста, наши головы столкнулись над тетрадью. Настины льняные волосы тронули мою щеку, и я почувствовал, как краснею. Все-таки она была очень красивая, моя сестра.
— Давай, я буду читать вслух, — предложила Настя.
Она произнесла загробным голосом заголовок:
— «Станция». Интересно, тут вся тетрадь про эту станцию? Чокнешься читать…
И дальше она продолжила приятным, хорошо поставленным голосом.
В зальчике, где располагались пригородные кассы, было уже пустовато — суббота, вечер, дачники давно разъехались. Поздний июньский закат красил небо в персиковые тона, и Даша поторопилась к окошечку. Электричка отходила через пять минут и была последней на сегодня, и если она опоздает, придется выслушивать брюзжание Марка.
— До Мертвого Лога, пожалуйста, — она сунула новенькую сотку в железный ящичек.
Он укатил на дачу еще в четверг, слал Даше фотографии шашлыка и расписывал в сообщениях, как великолепно попарит ее в баньке. С Марком она встречалась полгода, на свою расхваленную дачу он пригласил ее впервые, и сейчас она с удовольствием думала о разморенных негой и ленью выходных на природе. Июнь был пышным, цветущим и на редкость жарким — самое оно для дачи.
Она прошла на нужную платформу, открыла дверь в салон вагона — пассажиров всего ничего, села напротив опрятной старушки, одетой в изящное старомодное платье. Сама электричка словно приехала из прошлого, давно Даша таких не видела. Деревянные желтые сиденья с давно облупившимся лаком, протертый бурый линолеум на полу, мутные немытые окна, какая-то липкая нечистота вокруг. Электричка тронулась, машинист пробурчал в динамики что-то неразборчивое, и Даша закатила глаза — придется считать станции. Марк сказал, седьмая остановка — Мертвый Лог. Она прислонилась головой к стеклу, уставилась на проплывавшие мимо железнодорожные цистерны. Вскоре городской пейзаж сменился зелеными рощицами и полями, освещенным нежно-розовым догорающим летним закатом.
С Марком они сошлись всего через несколько месяцев после ее расставания с последним парнем, и она до сих пор не понимала, любит ли она его. Сейчас Марк действовал на нее, как прохладный подорожник на воспаленную натертую пятку — внутри все еще дрожало от воспоминаний, и он будто подхватил ее в падении, не дал свалиться в глубину полного отчаяния и тоски. Марк был ненавязчиво заботлив, в меру нежен, умел отвлечь хорошими умными шутками и был вообще тем, кого принято называть хорошим парнем. Она знала его, кажется, всю жизнь — еще с сопливого босоного детства, с самой песочницы, и в отношения с ним Даша до сих пор не могла поверить. Страсти с Марком не было, но после того, последнего, от которого еще болело в груди, который бросил ее, так больно ударив во все чувствительные точки мяконького нутра, с ним она ощущала себя спокойно и надежно. Может, немножко не хватало огня в постели, может, она не слишком-то ждала встреч с ним и редко сама писала ему, но кто сказал, что любовь это непременно африканская страсть?
Даша пошевелилась на сиденье, мазнула взглядом по старухе напротив: соломенная шляпка, украшенная цветами из ткани, платье в горошек с пышной юбкой, крупные бусы на жеваной шее, губы в перламутровой помаде. Сидела она прямо, словно проглотила деревянную палку, и смотрела в окно со странным выражением лица — смесью торжественности и грусти. «Куда это она так разоделась, интересно» — улыбнувшись про себя, подумала Даша.
Поезд замедлил ход и вскоре остановился. За короткой бетонной платформой без павильона виднелись заброшенные, разрушенные временем бревенчатые избы. Указатель на платформе гласил: станция «Черный двор». Из состава вышел всего один пассажир с букетом в руках, спустился с высокой платформы и направился по тропинке. Даша высоко подняла брови, когда увидела, как мужчина средних лет зашел в дом без крыши с давно выбитыми окнами и сел на поваленную на бок тумбочку. Он положил цветы на пол и начал что-то говорить, активно жестикулируя.