Ульяна Громова – Его невольница (страница 40)
— А иди-ка сюда, рыба моя, отблагодарю тебя от души за то, как ловко ты в рабство меня и других девчонок продала!.. — женщина закричала «Охрана!», но это не помешало мне перевернуть ее стол и швырнуть стул о стену. — Иди сюда, тварь! Я тебя сейчас…
Помню, как бросилась в завизжавшей женщине, и меня затопило невменяемой истерикой. Помню, как кто-то хватал за руки, заворачивал их, как пинала все, что видела сквозь сплошной поток жгучих, как перец, слез. Как рвалась к этой даме, не представляя, как буду жить дальше, если не убью ее. И я бы убила, но постоянно кто-то или что-то мешало: то вода, плеснувшая вдруг в лицо, то стеклянная стена, которая со звоном разлетелась от брошенного в нее стула, то настойчивые руки хватавших меня мужчин, которым я вышвыривала в лицо папки с документами из шкафа, а потом просто свернула его между собой и двумя амбалами…
Потом был голос Эда и стакан водки, которой я поперхнулась, потом еще чьи-то голоса и хлопки дверец машины, размеренное покачивание и мучительное состояние между кошмарным забытьем и не менее ужасной явью. Меня рвало, слезы лились, в груди пекло от неудовлетворенной жажды убивать всех тварей, что сделали со мной такое, со всеми, из-за кого погиб мой божественный мерзавец, мой любимый султан. Лежала и шептала его имя, снова и снова вспоминая, как упал, и струйку крови из-под его ткнувшегося в бетон лба…
Села на заднем сиденье, еще не понимая, что не так в этой картине. Но опоенное крепким алкоголем и вымотанное вспышкой психической энергии сознание соскальзывало в темноту.
— Домой… — просипела, будто ошкуренным наждачной бумагой, горлом — саднило от водки и рвоты.
— В таком виде только родных пугать… — возразил мягко Эдуард, на миг обернувшись.
— Ты еще будешь меня неволить? Много вас таких, я посмотрю!
— Все-все, Валя, едем домой, — не сопротивлялся парень.
Я подождала, пока он выедет на МКАД, едва не соскальзывая в бессознанку, и сдалась, когда увидела указатель с километрами до моего поселка…
— Что… что с ней случилось? Дочка… Валенька… — слышала, как сквозь вату, встревоженный голос отца.
— Я не знаю, имею ли право… покажите, куда ее положить… я думаю, нам надо поговорить… — знакомый приятный голос — вроде Эда, но какой-то словно стиснутый, тяжёлый и рваный.
— В ее комнату… Сюда… Юля! — суетился отец, и я узнала его натруженную сухую ладонь на щеке. — Господи, она пила?
— Это я влил в нее водку… пойдемте, я все расскажу… — уводил отца Эд. — Только умыть бы ее…
И так хотелось его успокоить, но не слушались ни неподъемные веки, ни будто опухший язык. Тяжело ворочая его, я прошептала:
— Папа… папочка… все хорошо… я всех убью… за Энвера…
А когда лба коснулись всегда прохладные ладошки Юльки, с трудом улыбнулась и вздохнула — я дома.
--------------------
Глава 18
Проснулась от пения соловья. Лежала неподвижно, наверное, как уложил меня вчера Эд. Не снилось ничего, видимо, подсознание давало психике отдохнуть от всех потрясений. Я искала в себе проблески радости и не находила. Не такое фееричное возвращение домой я представляла. Хотела ведь скрыть все от отца и Юльки, а теперь…
Смутно вспоминалось, как Эд хотел поговорить с отцом. И от осознания — о чем, буквально подбросило меня на кровати. Как отец?! Голова кружилась, тело норовило выползти из-под влияния моей воли, но встала и бросилась в ванную. Собственное отражение в зеркале напротив двери напугало: черные круги вокруг опухших до китайского разреза глаз — аллергия на крепкий алкоголь дала знать; волосы как разрушенная бобровая хатка, у лица слипшиеся от тошнотворной массы пряди; кожа сухая и тусклая.
— Господи… — бросилась к раковине, потом спохватилась и лихорадочно засуетилась, снимая платье и белье, чтобы наскоро принять душ — сильно волновалась за отца, ведь если я правильно поняла, и Эд рассказал все, что знал…
Через три минуты, остервенело раздирая мокрые волосы расческой, я надела первое, что нашла в шкафу, и быстро спустилась в столовую.
Папу я увидела там, где и ожидала. И что он так и не лег — было очень видно по нему. Он встал с кресла, увидев меня, раскрыл объятия и сделал шаг навстречу. Молча подошла и обняла, прижавшись к нему, как маленькая девочка. И слезы хлынули из глаз сами по себе. И у него тоже.
— Папочка…
— Прости меня, дочка, не уберег тебя… — он зарыдал, всхлипывая и разрывая мне сердце. Тяжело опустился назад в кресло. — Прости, милая…
— Ты не виноват, пап. Никто не виноват… кроме этих… — сжала плотно губы, чтобы не обозначить точными словами всех мразей во главе с Кемраном. — Эд все рассказал?
Отец не мог ответить, лишь кивнул и потянулся к столу, на котором стояли аптечные бутыльки. Я налила полную чайную ложку пустырника и дала отцу, от задержал настойку во рту, пока наливала столько же валерианы, и выпил смесь одним глотком — убойная доза, но действенная, правда, от вызова скорой помощи не освобождающая.
— Все рассказал, дочка… так рассказал, что я бы этим гадам… — он сжал кулак, но тут же прижал его к груди и снова заплакал, да так тяжело, что я не знала, что делать.
Своя боль будто растворилась, я боялась за отца. Сама натворила дел, не нужно было ехать в это турбюро, чтоб его взорвало! Нашла телефон отца и набрала номер, но он не дал вызвать врача:
— Не надо, Валюша, я там раньше сдохну… — потянул меня за руку на колени и прижал к себе, как в детстве. — Ты, главное, забыть попробуй, дочка, не сразу, но легче станет…
— Пап, ты лучше о себе подумай. Все кончилось, я не хотела, чтобы ты знал… — В душе закипала ярость на Эда — не мог придумать что-нибудь?! Обязательно надо было язык распускать?! Хотелось убить его первым! — Я там встретила хорошего человека. Мерзавец он, конечно, но если бы не он… Хочешь, я расскажу о нем?
— Хочу, конечно, хочу, милая.
— Ну, слушай…
Юлька сбежала вниз по деревянным ступенькам, громко топая голыми пятками. Мы с отцом сидели за столом с кружками остывшего чая, к которому оба так и не притронулись. Я знала темперамент сестренки, поспешно встала, чтобы она не смела на своем пути стол, и едва устояла на ногах, когда этот почти тринадцатилетний подросток оказался в моих руках, душа за шею и крепко обвивая бедра ногами. А от ее радостного визга еще долго звенело в ушах.
— Ва-аля-я-а-а! — тискала меня в объятиях, снова заставляя почувствовать себя ее мамой, а не старшей сестрой. — Наконец-то ты приехала!
Я через ее плечо вопросительно посмотрела на отца, и он отрицательно покачал головой — Юлька ничего не знала. Я вздохнула с облегчением.
— Я больше не уеду… — успела только сказать, как этот неугомонный подросток уже таращился на меня широко распахнутыми глазищами и вопрошал:
— почему? Там плохо было? Тебе не понравилось?!
Я покачала головой, точно повторяя жест отца:
— Мне там без вас совсем плохо было, больше не поеду. Не хочу такую работу. Я лучше буду в школе здешней английский преподавать. — Кажется, в этот момент страшное пустое «И», наконец, обрело хоть какие-то перспективы.
Юлька радостно завизжала, снова заставляя нас с папой затыкать уши, запрыгала и понеслась, пританцовывая, наверх переодеваться.
— Валюша, в столе у тебя письмо из Турции. Наверное, от того, о ком ты рассказывала.
Улыбка сползла с моего лица. Зачем Энверу писать мне? Холодок прошелся по коже. Я поспешила в свою комнату, резко выдвинула ящик письменного стола и увидела сверху обычный конверт. Прочитала отправителя и рухнула почти мимо кресла, больно ударив бедро о подлокотник.
Трясущимися руками достала послание и распечатала, еще минуту собираясь со смелостью открыть его. Почему-то ждала неприятных строк.
Но в руки выпала банковская карта и сложенный вдвое лист…
Но снова волю чувствам дать не получилось — папа постучался в комнату и принес мне вызов в кабинет следователя на Лубянку в Москве. Похоже, даже если я захочу забыть, мне еще долго не позволят сделать это…
Отвезти меня в город я попросила Эдуарда. Было плевать, что ему придется пилить на машине за мной больше ста двадцати километров от Москвы, потом назад, и повторить трюк, чтобы вернуть меня обратно. Гонять отца туда-сюда я категорически отказалась, хотя он настаивал. Во-первых, ему нужно самому выспаться, во-вторых, его душевные разрывы были свежи, а я с ролью невольницы уже обжилась и переживала не от этого, а потерю любимого мужчины и за папу, который старался делать вид, что сердце его уже не беспокоит. Садясь в машину Эда, попросила Юлю не оставлять его надолго даже спящего и позвонить, едва проснется — я все равно собиралась вызвать скорую помощь, потому что пары настоек и таблеток слишком мало, чтобы быть спокойной за него.
А вот душевное равновесие Эдуарда меня не трогало вообще.