Ульяна Громова – Его невольница (страница 39)
— Этот грех я могу тебе отпустить сама, — сухо бросила, окинула взглядом стоянку и вернула взгляд парню: — На такси?
— Я за рулём, — улыбнулся Эд и нажал кнопку на брелке.
Рядом моргнул фарами огромный цвета мокрого асфальта внедорожник, рождая ощущение дежавю — такого же благородного цвета джип был и у моего султана. Сердце тоскливо сжалось, а на глаза снова навернулись слезы.
— Тогда до ресторана избавь меня от необходимости говорить. Я хочу побыть одна, — потребовала, открывая заднюю дверцу машины, не дожидаясь помощи спутника.
Это оказался совершенно обычный, хотя и по-домашнему уютный ресторан: столики с белыми скатертями и бордовыми салфетками, икебана и специи на столе, два удобных кресла с подлокотниками, цветы и деревца повсюду, тихая музыка, приглушенный свет и услужливый персонал. Кухня показалась обычной. Или я привыкла у другой еде, к той, что готовила Дамла, щедро приправляя необычными для русской кухни специями и травами? Но стейк из семги с лимоном и салат со свежими огурцами меня вполне устроил. Как и бутылка сухого белого, которую я опустошала одна. Эд думал, я праздную возращение домой, а я только кивала, не разрушая его иллюзию исключительно от того, что мне было все равно, и поминала своего любимого.
Энвер ни на миг не выходил из головы. Я искала его взглядом, ждала, что вот-вот увижу его, но обрывала эти подсознательные поиски, опуская себя с небес еще одной мечты — увидеть его живого и невредимого — в мой личный ад, полный боли и крови.
Эд не лез в душу, по крайней мере, пока, хотя я поняла уже, что его интересует моя история от и до. И я готова была ее рассказать, но не сейчас — еще свежи раны в душе, еще нервоточило сердце, еще все тело сжималось внутри себя в ком от безысходности. Когда поела, стало клонить в сон, но звонок телефона Эдуарда спугнул напавшее расслабление.
— Да, Яков Петрович… На месте, ждем… — убрал айфон в карман джинсов и просветил: — Неожиданно заинтересовался тобой, — поджал губы, нахмурившись — явно ему этот интерес незнакомца ко мне не нравился до зубовного скрежета. — Надеюсь, ты не против?
— Отчего же? Надо же поблагодарить спасителя, — пожала я плечами равнодушно.
А когда через пару минут Эдуард упер взгляд в движущуюся за моей спиной мишень, поняла, что этот загадочный человек приближается к нашему столику. Обернулась.
Еще недавно, увидев братка из девяностых — а это просто из всех швов элегантного костюма и из каждой клеточки холеной внешности подошедшего торчало и вопило — я бы растерялась и наверное испугалась. Но не теперь.
Волосы — пепел, фигура — а-ля Аполлон, рост — исполинский, деловой костюм цвета яшмы, во взгляде — иллюзия добропорядочности, в походке — ленивая спесь.
Он пожал Эду руку, поцеловал протянутую мою, заякорившись на моих глазах, отодвинул стул на добрый метр и сел, откинувшись на удобную спинку. Только что ногу не закинул на колено, продемонстрировав подошву. А этот жест так и напрашивался.
— Валентина, Яков Петрович, — представил дежурно Эдуард. — Кофе, коньяк? — спросил мужчину, внимательно меня рассматривавшего.
Мне не было от его взгляда не по себе, я рассматривала его точно так же откровенно, с тусклым интересом.
— Нет, благодарю, — отказался бандит — сомнений в этом не оставалось.
Закон притяжения подобного.
Я никогда не считала себя плохой девочкой. Заменила Юльке мать, была послушной дочерью, успешно окончила университет, занималась йогой, следила за собой, много читала, да и жила «по понятиям», принятым в обществе. Мой бывший жених Павел выбирался мной по тем же понятиям: я ставила галочки напротив его недостатков, с которыми могла бы мириться, и плюсики напротив тех качеств его личности, которые однозначно одобряются окружающими.
Но почему-то неизменно притягивала к себе плохих мальчиков с разной степенью тяжести их нехорошести. Сильные чувства испытала впервые к Энверу. Они накатили неожиданно, как шторм в море, завертели утлое судёнышко моей положительности, перевернули и поглотили меня с головой — не вздохнуть, не выплыть. Да и не хотелось. Я, вдруг перемолотая в кровавое колкое крошево, стала собой. Потеряла страх и осторожность, обрела уверенность в себе и какое-то злорадное ощущение безнаказанности, будто все то, что случилось со мной, давало право если не на все, то на очень многое.
И из этих двоих, будь мое сердце свободно, я бы, скорее, выбрала Якова Петровича — мужчину, который опасность выдыхал, будто его легкие — фабрика по переработке хорошего в то, чего стоит это лицемерное общество. А Эд… однозначно положительный герой: грудью на танки, бисером перед женщинами, героем на коне, когда со шпагой наголо во имя любви, чести и достоинства. И интересным его делало лишь это не вязавшееся с его образом знакомство с Горынычем.
Наше взаимное сканирование закончилось, мужчина скрыл усмешку в уголках губ, а я вообще осталась равнодушна к его волчьей натуре.
— Буду обязан, если расскажете всю историю от и сих пор.
— Чем обязаны? — закрепила долг за ним. Еще не знала зачем, но чувствовала, что внутри меня что-то зреет, и когда вырвется — такие должники пригодятся.
— Чем смогу.
Я кивнула — подходит. Может он однозначно многое.
— Вам с какого момента начинать? С тех пор, как покупала платья в дорогу, или уже как заперли в клетку? — зло спросила — злилась не на него, это начинало говорить то самое — недозревшее.
— С платьев, — серьезно ответил собеседник и поднял ладонь, явно давая знак официанту. Когда перед ним безмолвно встал запотевший от кубиков льда низкий стакан с виски и пепельница, добавил обманчиво простодушно: — Кто вам выписал билет в один конец?
Это был тот самый вопрос, который упал динамитом в жерло готового взорваться вулкана…
— Дело ясное, что дело темное… — протянул задумчиво Яков Петрович и снова задымил сигариллой[1] с орехово-кофейным ароматом. — Слишком мало нужной мне информации… — добавил и встал. — «Энгнима» на Осенней, говоришь… ну-у… наведаюсь…
Он развернулся и сделал первый широкий шаг к выходу, когда я взвилась из-за стола и крикнула:
— Я с вами!
Мгновенна забыла об Эде и распечатке его книги, обо всем на свете забыла, потому что в груди клокотала ярость и пульсировала боль, и если кого-то я и могла призвать к ответу за то, что чувствовала, если на кого-то и могла выплеснуть все это, чтобы вернуться домой не комком оборванных нервов, то это турагентство, устроившее мне чартер в преисподнюю.
— На моей машине, — услышала твердый голос за спиной.
Я чуть ли не вцеплялась в Якова Петровича, непонятно почему испугавшись, что этот опасный джентльмен наведается так, что мне не останется даже дохликов, чтобы высказать все, что я думала о них при их жизни.
Эд подошел и взял меня под локоть, решительно уводя к своему внедорожнику. Уже когда сел за руль и выехал на дорогу, сказал:
— Валя, не нужно тесно контактировать с Гориным. Это не менее опасный человек, чем Кемран… — Голос парня звучал мягко и расстроенно, но я прекрасно понимала его настроение — видела, как он шевелил губами, повторяя мои слова про себя, как менялось его лицо, и взгляд, и поза, когда он слушал новые ужасающие подробности о невольницах. Он сопереживал глубоко и искренне, и этот тон желавшего уберечь от новых напастей недавнюю рабыню тронул меня. Я уже и разуверилась в таких простых чувствах, отказала в них людям. — Я уже пожалел, что попросил его о помощи, но не было никого, кто бы мог помочь. Я ведь сунулся с твоим рассказом в консульство в Трабзоне, но когда меня твердо послали в полицию Ризе, и я понял, что помощи не будет. Другого варианта, кроме Горыныча, у меня не было. И отцу твоему я не мог сказать ничего, он бы в тех же людей в посольстве и уткнулся. Наверняка прилетел бы за тобой. Сам виноват… прости… но я… — он сжал мою ладонь, — рад, что ты здесь живая и… В общем, не думаю, что нужно ехать в эту турфирму…
Он посмотрел вопросительно, даже перестроился в правый ряд и стал притормаживать, надеясь на мое благоразумие, не иначе.
Но там, где было благоразумие, поселилось безумие. Это я продемонстрировала неожиданно даже для самой себя, когда мы все-таки приехали в «Энгниму».
Меня затрясло еще на подъезде к зданию турфирмы, входила в офис я уже стихийным бедствием. Здесь снова шел отбор — девушки сидели с полными надежды глазами, все как одна модельной внешности, с пакетом документов наготове и заполненными подробными анкетами о себе неповторимых. А за стеклянной перегородкой я ожидаемо увидела ту, что вещала
Наверное, кругами расплывшаяся перед моими глазами, наложившаяся на лицо менеджера со сладким голосом менеджера по загранперсоналу мишень жгла ей кожу, потому что когда я рывком, оттолкнув настойчиво пытавшегося удержать от необдуманных поступков меня Эда, открыла и грохнула о стену стеклянную же дверь, женщина подскочила и уронила стул. А я распростерла объятия и надвигалась на нее неумолимой стеной с лучезарной и яростной улыбкой, такой, что от ее широты рвались уголки рта и болели скулы: