Ульяна Черкасова – Вампирский роман Клары Остерман (страница 47)

Я погубила саму себя оттого, что неопытна, доверчива и слишком мечтательна.

Вот над чем потешался Давыдов. Я тогда обиделась, а он оказался прав. Я совсем не знаю жизни, нигде никогда не бывала и ни с кем не общалась. Все мои представления о мире сформированы книгами, а в них так мало правды. Авторы пишут о полётах на драконах, дуэлях за сердце прекрасной дамы, благородных разбойниках, добрых правителях и настоящей любви с первого взгляда – обо всём, чего не бывает в настоящем мире. Этим сладким мечтам остаётся место только в литературе.

Но я настолько инфантильна, что верю во все эти сказки. Создатель! Да я жила этими сказками много лет.

Честное слово, я заслужила всё, что происходит со мной. И правильно сделал Мишель, что не обратил внимание на серую провинциальную мышку Клару, когда рядом была прекрасная могущественная Лесная Княжна. Да разве мог он на меня посмотреть, когда есть она?

Давно пора встретиться лицом к лицу с правдой: я скучная занудная девица, которая, как правильно выразился Тео, застёгнута до последней пуговички. Слишком правильная. Слишком унылая. Слишком… мышка, как называет меня тётя Клара.

– Не хочу быть мёртвой, – проговорила я и даже не сразу поняла, что произнесла это вслух.

– Что? – переспросил Тео.

– Не хочу быть мёртвой, – смущённо повторила я. – Ты сказал, я похожа на мертвеца…

– Ах, это. – Он закинул голову чуть назад, допивая из кружки.

Молча поднявшись, он подошёл к Барону. Стоило ему разжать наши объятия, и меня наполнило пугающее ощущение пустоты.

Потерянный взгляд обратился к костру, и языки пламени тут же загипнотизировали своим танцем. До ушей донёсся весёлый голос Барона и тихий ответ Теодора.

Разум, задёрнутый поволокой алкоголя, стал тягучим и густым, как кисель.

Я поняла, что Тео снова сидит рядом, прижавшись бедром ко мне, только когда он ткнул кружкой прямо мне в нос, и я ощутила аромат вина.

– Спасибо, – послушно произнесла я, делая глоток и неожиданно для самой себя спросила: – Что случилось с твоей семьёй?

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что ты о них упомянул.

Потому что в словах его, будто беззаботных, прозвучало слишком много горечи, от которой сжалось сердце и захотелось обнять его, поддержать, прошептать слова, которые смогут утешить, если существуют на свете такие слова.

– Они умерли, – кратко ответил Тео.

– От чего?

– Красная чума.

– Ох, мне очень жаль.

– Разве? – Он повёл бровью, и впервые в его взгляде мелькнуло нечто высокомерное и отталкивающее, но даже язвительность не смогла скрыть горечь во взгляде, отчего я только сильнее прониклась к нему сочувствием.

– Конечно! – воскликнула я, пожалуй, слишком громко, но тогда уже, каюсь, была слишком пьяна, чтобы следить за манерами. – Я знаю, что такое потерять родных.

– Твой отец жив, – процедил Тео сквозь зубы. – Он просто тебя бросил.

Это резануло куда больнее, чем я ожидала, но, понимая, почему он так поступает, я сдержалась.

– Но моя мама мертва, ты сам сказал…

– Ты её никогда не знала. Это другое.

Он так плотно сжал челюсти, что слышно стало, как заскрипели зубы.

– Может. Ты прав, наверное. Я тоскую по ней, но…

– Ты её никогда не знала, – перебил он, заканчивая за меня. – Да. А я вырос в полноценной семье, и все они умерли, когда пришла Красная чума. Ты знаешь, как выглядят заражённые?

– Я читала…

– Читала! – фыркнул Тео, сжимая кружку тонкими пальцами. – Много ты поймёшь из своих книг, если никогда не видела этого вживую. Знаешь, Клара Остерман, – он произнёс фамилию с какой-то особой язвительной издёвкой, – как протекает болезнь?

Мне хотелось сказать, что я, конечно же, читала об этом, но, заглянув ему в глаза, не посмела и промолчала. Стараясь изо всех сил держать спину прямо, я смотрела на Тео, не отворачиваясь, хотя нечто яростное, сбивающее с ног кричало, что нужно бежать прочь.

– Я расскажу тебе, как это произошло. Всё расскажу, а ты запоминай, мой маленький врач. Не только же по учебникам учиться.

Он в несколько глотков допил вино и поставил кружку на снег у своих ног.

– Чуму принёс «Костяной король». Он остановился в бухте в конце осени, моряки вернулись на зимовку с хорошей добычей. В тот год данийцы на Островах Дракона потеряли много золота… и людей. Рабов продали на западном побережье и всё вырученное золото поделили, часть спрятали, как положено, часть привезли домой. Корабль встал на карантин в бухте на две седмицы. Мы приносили им еду и пресную воду, ждали срока. Всё шло хорошо. А потом оказалось, что ни хрена (мне, право, неловко записывать это слово, так неожиданно оказалось услышать ругательство от галантного Тео) не хорошо.

Тео поджал губы, сдерживая рвущиеся чувства, но я видела по побелевшим костяшкам его пальцев, сколько ярости и боли он прятал.

– А потом стало очевидно, что ни хрена не хорошо, потому что на палубу день за днём выходило всё меньше людей, а после они сообщили на берег, что на корабле Красная чума. Капитан приказал всем оставаться на борту, пока болезнь не пройдёт.

Желваки ходили по лицу Тео, и мне захотелось коснуться его лица, прикосновениями и объятиями (и откуда во мне вдруг проснулась эта тяга к тактильности?) передать мои нежность и жалость.

– А потом, на исходе второй седмицы, ночью в дом постучался отец.

Казалось, откуда-то из глубины леса до нашего костра донёсся этот роковой звук грохота кулаков о дубовую дверь. И слышно стало, как шторм рвался в окна дома на берегу, как ревело северное море и как встревоженные ночным визитом хозяйка с детьми побежали вниз по лестнице ко входу.

– Он сбежал, воспользовавшись штормом, когда ночь выдалась настолько тёмной, что не видно было ничего дальше своего носа, и никто на корабле не выходил на палубу. Отец боялся заразиться. Он утверждал, что все две седмицы сидел взаперти в своей каюте, голодал и пил лишь воду, собранную через открытое окно во время дождя. Он клялся, что здоров и не встречался ни с кем из матросов. Мама не умела с ним спорить. Да она слово ему поперёк боялась сказать.

Полные красивые губы Тео дёрнулись в оскале.

– Если бы только я был смелее. Но я тоже его боялся. Рука у отца тяжёлая, нам всем перепадало, стоило только возразить.

Пусть нас окружал зимний ночной лес, и уютно трещали поленья в костре, но в ушах стоял рокот моря и шум проливного осеннего дождя. Я никогда не была в родной Лойтурии даже в Уршпрунге, что уж говорить о северном побережье, но чётко представила блестящие чёрные мокрые скалы и пожухлую осеннюю траву в долине, где стояло родовое поместье Зульфлау.

Я буквально очутилась там, в старом доме из камня, где вдоль садовой дорожки сажали лаванду. Дождь хлестал в окна, и ветер завывал в дымоходе, когда на первом этаже зажгли одну-единственную свечу, и немолодая лойтурская дворянка в чепце распахнула дверь, впуская внутрь бурю, рок и своего супруга.

– Я пытался, правда пытался что-то спросить, – процедил Тео. – Мы знали, что уже половина команды «Костяного короля» слегла. Но отец выглядел здоровым. И был зол как бес. Разве ему что скажешь, когда он в таком бешенстве?

Он замотал головой, точно прямо теперь над ним возвышался отец, которому он хотел возразить.

– Он наорал на всех домашних, велел принести ему еды. Сказал, что не хочет помирать с голоду на корабле и запретил кому-либо рассказывать, что он сбежал.

Тео смотрел себе под ноги, не выпуская кружку из рук, а я представляла его на несколько (как много?) лет моложе там, в ту осеннюю ночь в Зульфлау.

– Мать повторяла, что он здоров. Она будто нас всех пыталась в этом убедить. Собственно, несколько дней, пока отец отсыпался и отъедался, всё и вправду казалось хорошо. На «Короле» никто не заметил его исчезновения, видимо, он и вправду долго сидел взаперти. Или просто никто на корабле уже не обращал внимания друг на друга, и каждый боролся за собственную жизнь… Знаешь, Клара, – Тео, наконец, посмотрел на меня, и я опешила, встретившись с его диким взглядом. – Знаешь, через сколько дней проявляются первые симптомы Красной чумы?

– Около пяти, – припомнила я.

– Всё верно, – лицо Тео окаменело и будто растеряло все эмоции, всю боль и злобу, что рвались наружу. – Около пяти. Всё зависит от здоровья самого человека. Сколько он продержится. Мой отец продержался пять дней. А вот самый младший из нас, Ганс, слёг с горячкой ещё раньше него. Зараза свалила его первым.

Я уже знала, чем закончится эта история. Тео с самого начала рассказал её конец. И всё же руки мои невольно потянулись ко рту, сдерживая рвущийся всхлип.

– Мне очень жаль, – проговорила я сквозь слёзы.

– Почему?

– Потому что ты испытал такую боль, похоронив всех своих любимых. Поэтому ты уехал с родины?

– Да.

Молча я взяла его за руку как там, в санях, а он снова уткнулся лбом в моё плечо, и так мы долго сидели, глядя на огонь, каждый думая о своём.

Праздник в лагере поубавил жара, но по-прежнему продолжался. Народ громко разговаривал, разбившись на небольшие группы. Замбила рассказывала что-то детям. Шумные фарадальские ребятишки теперь сидели тихо, как заворожённые, и слушали её сказки.

Златан и Барон собрали вокруг себя желающих узнать, как мы вернули путэру (по чистой удаче, на мой взгляд).

Вита молча пила в одиночестве.

– Как ты… спасся? – после долгого молчания, спросила я.