Ульяна Черкасова – Вампирский роман Клары Остерман (страница 46)

– Вино.

Всё лучше, чем самогон. Ужасная гадость. В жизни больше не прикоснусь, даже если мне предложат все деньги мира.

Вообще-то я ужасно брезгливая. Знаю, для дочери доктора, которая порой ему ассистирует, это странно. Но в лаборатории отца очень чисто, и я почти не касаюсь крови и других… телесных… В общем только помогаю с инструментами и лекарствами. А так я никогда из чужой кружки ни глотка не сделаю, это слишком противно. Даже поцелуи и объятия отца мне тяжело принимать, хотя он делает и то и другое очень редко, когда поздравляет с днём рождения или переживает из-за моей болезни.

Наверное, какой-нибудь столичный модный врач сказал бы, что это из-за моей матери. Точнее, из-за того, что её у меня никогда не было. Якобы я с младенчества не привыкла к телесной близости и нежности, а потому избегаю их во взрослой жизни, но меня вырастили Маруся и Нюрочка, которые, наоборот, порой так затискают, что не вырваться. Просто такая уж я сама по себе и не вижу ничего плохого в этом.

В любом случае я никогда прежде не пила из чужих бокалов, потому что мне было это очень противно, вот и на этот раз уставилась на кружку, не зная, как вежливо отказать. Тео не понял моего замешательства.

– Давай, выпей. – Он заглянул мне в глаза, и я уже не смогла сопротивляться. – А то совсем приуныла.

– Это всё самогон, – сказала я почему-то. Наверное, уже тогда я была пьяна. – Мне от него дурно.

– Ты уже давно протрезвела после такой пляски, – хмыкнул Тео. – Давай-давай. Пей.

Сопротивляться ему бесполезно. В Тео есть нечто… искусительное. Такое напыщенное слово, такое… нарочито красивое, словно из любовного романа, но оно, как никакое другое, описывает моего друга.

И, переборов брезгливость, я осторожно сделала первый глоток.

– Не отравлено, – усмехнулся Тео.

– Дело не в этом.

– А в чём?

Неловко было признаваться, что я брезгую, поэтому пришлось покривить душой, впрочем, несильно, ведь в этом была доля правды.

– Боюсь напиться допьяна.

– Возможно, тебе стоит напиться допьяна, Клара, – задумчиво произнёс Тео, забрал у меня кружку и сам сделал глоток. – Это пойдёт тебе на пользу.

– На пользу?

Если бы мой отец видел, как я пью самогон и пляшу с фарадалами вокруг костра, то пришёл бы в ужас. Приличные девушки не должны напиваться. За ужином считается подобающим пригубить немного вина, может, выпить бокал в праздничный день. Но чтобы напиваться…

– Ты такая правильная, Клара. – Тео вновь сунул мне кружку, и я послушно схватила её обеими руками. – Застёгнутая на все пуговички. – Он пробежался пальцами по моему воротнику, и вправду плотно застёгнутому до самого горла.

– Так холодно же…

– Ты настолько правильная, настолько идеальная. – Он присел ближе, и дыхание коснулось моего лица. – Волосок к волоску. – Чужие пальцы оказались в моих волосах, и я почувствовала, как Тео вынимал шпильки из причёски. – От твоего совершенства аж тошнит.

Едкие слова заставили меня отшатнуться.

– Что плохого в совершенстве?

– Живые люди не бывают так идеальны, Клара, – прошептал он, продолжая расплетать мою причёску, и я ощутила, как копна тяжёлых волос упала на спину. – Только мёртвые достигают совершенства. Ты бывала на похоронах?

– Нет…

– А я был. Не раз. Хоронил мать и отца, всех младших братьев и сестёр. – Он говорил ужасные, горькие вещи, от которых мурашки бежали по коже, но я… тяжело это объяснить. Наверное, причиной тому алкоголь и усталость. Нервы. Но… его слова столь же сильно пугали меня, сколь и возбуждали.

Я не должна даже писать таких слов.

– Мёртвые в своих гробах прекрасны настолько, насколько никогда не бывали при жизни, – шептал Тео. Губы его оказались совсем рядом с моими. – К похоронам их омывают, наряжают и красят с помощью грима. Они становятся непохожи сами на себя – грязных, злых, уставших и ворчливых, вечно недосыпающих и голодных. Но в гробу они не улыбаются, поэтому не видно их беззубого рта. На всегда бледных щеках появляется румянец. А под глазами, где при жизни всегда синели тени, кожа закрашена отбеливающим кремом. Волосы прибраны. Как у тебя, – произнёс он нежно и вдруг оставил лёгкий поцелуй на моей щеке. Я оторопела, растерялась и настолько смутилась, что совсем не знала, что делать. – Волосок к волоску.

С этими словами Тео отстранился, забрал у меня кружку и вложил в ладонь ворох шпилек. Я, не задумываясь, сжала их в кулаке.

– Так-то лучше, – оценил Тео, оглядев меня с головы до ног. – У тебя слишком красивые волосы, чтобы их скрывать.

– Вовсе не красивые, – пробормотала я. – Вот у Настасьи Васильевны были очень красивые волосы. Тёмные, как вороново крыло.

Тео хмыкнул каким-то своим мыслям. Я не стала спрашивать, что смешного он услышал. Или его просто так веселит моя манера выражаться по-книжному? Демидов точно поехидничал бы по этому поводу.

– У Лесной Княжны тоже очень красивые волосы, – внутри всё ухнуло вниз, стоило только вспомнить ту, кому меня предпочли. – Длинные, светлые. В них вплетены совиные перья. Когда она бежит, кажется, что за её спиной два огромных крыла… а у меня. Так. Обычные волосы.

– Мне очень нравятся, – произнёс Тео. – Особенно когда они распущены.

И пусть стоило ему сказать такую мелочь, я ощутила, как в груди разрастается тепло, но я всё же попыталась возразить:

– Неприлично так ходить. Это… непристойно.

– Здесь, в фарадальском лагере, вряд ли кто-нибудь осудит тебя. – Тео обвёл взглядом поляну и всех, кто собрался вокруг костра этой ночью. – Здесь люди по-настоящему свободны. И несовершенны. Приглядись. – Он обвёл рукой поляну, и я невольно проследила за ним, рассматривая мужчин и женщин.

Фарадалы в большинстве своём ведут почти нищий образ жизни, и это бросается в глаза, как бы ярко ни блестело золото их колец и серёг, как бы ни пестрели их платки и юбки. Даже у молодых людей впалые щёки и отсутствуют зубы. Они выглядят изнурёнными и больными. Впрочем, вряд ли жизнь всегда в дороге даётся легко. Особенно зимой.

– Никто из них не пытается быть совершенным, – продолжил Тео. – Напротив, я бы сказал, что здесь немало уродов. Но в них есть жизнь, – он заглянул мне в глаза и подмигнул. – Со всеми её изъянами, шероховатостями и недостатками, но очень… яркая, – он протянул последнее слово с особым жаром, отчего я невольно вздрогнула, – страстная, горячая… желанная.

И я, наконец, увидела то, чего не замечала прежде. То, что заставило Виту сторониться Тео, то, что насторожило всех в лагере, кроме меня, – великой слепой.

– Ты… ты чёрный… внутри, – пробормотала я поражённо. – В твоей груди…

– Тс-с, – он коснулся дна кружки и заставил меня поднять её ко рту. – Лучше выпей ещё. Ты не знаешь, что говоришь, Клара.

Я знала, я точно знала, но алкоголь и ночь кружили голову.

– Я не понимаю…

Терпкое вино коснулось языка и заставило замолчать, пока я делала пару глотков.

– Мёртвые почти приравниваются к святым в нашей памяти. Мы забываем всё плохое, всё низменное, глупое, жалкое или жестокое, и остаются только самые счастливые, самые светлые воспоминания. Как о твоей матери…

Я поперхнулась. Не помню, чтобы рассказывала Тео о своей матери.

– Она…

– Умерла при родах. Да. Ты вовсе не можешь её знать. Она никогда не целовала тебя, не обнимала, не вскармливала грудью и не пела колыбельных. Она исчезла из твоей жизни в тот же миг, когда эту жизнь подарила. И потому в твоих воспоминаниях она вовсе не имеет ни чётких черт лица, ни голоса, и облик её стал совершенным, как у мраморной статуи на берегу Айоса.

Тео присел ещё ближе, хотя, казалось, между нами и так уже не осталось ни пяди.

– Поэтому ты так стараешься быть совершенной? – Он коснулся тыльной стороны ладони моей пылающей щеки и провёл медленно ниже, приподнимая за подбородок и заставляя заглянуть себе в глаза. – Потому что желаешь походить на свою мать?

– Откуда ты всё это знаешь?

– Значит, я угадал?

– Я о моей матери… об отце. Я… я не понимаю. Мы же встретились только…

Не уверена, чём объяснить моё смятение. Опьянением? Усталостью? Точно обрывки забытого сна, в голове вспыхнуло всё красным и белым. Виски свело.

– Что такое? – Он осторожно приобнял меня, а я не подумала сопротивляться.

– Не знаю. Просто…

Меня мучают видения и кошмары, которым нет никакого объяснения.

Не зная, что сказать, я поднесла кружку к губам и сделала несколько глотков. Меня ужасно смущал наш разговор, хотя на первый взгляд в нём не было ничего такого, но даже смотреть на Тео стало неловко. Лицо горело, хотя я грешила на выпитый ранее самогон. Пожалуй, в этот вечер пить вовсе не стоило. Сейчас знаю совершенно точно, что я должна была остановиться. Но теперь рассуждать поздно, а тогда я не отдавала отчёт своим действиям и только пыталась как-то отвлечься от ошарашивающей, сбивающей с толка близости, что случилась между нами.

Тео же вёл себя как ни в чём не бывало, и я подумала, что зря накручиваю себя и придумываю всякое. Придумывать всякое и накручивать – это то, что я, видимо, умею лучше всего.

Разве я не придумала всё, что касалось Мишеля? Мне казалось, он тоже испытывает симпатию ко мне. Вот, пожалуй, ключевое слово – симпатия. Он никогда не видел во мне девушку. Ни на мгновение он не рассматривал меня как романтический интерес, а я, вот наивная дурочка, приняла его дружбу за нечто большее, сама влюбилась по уши, сама приревновала его, сама пропала и сама теперь страдаю от большой придуманной, ничем не обоснованной драмы.