Ульяна Черкасова – Совиная башня (страница 54)

Старуха хмыкнула со смыслом, но нельзя было сказать, с каким.

Ночью, когда старуха Здислава громко храпела на печи, Дара заплакала. Впервые с тех пор, как сгорел Совин.

В деревне боялись Здиславу, почти ненавидели. Дара читала эту ненависть в глазах у каждого, кто приходил к их избушке. Знали ли в деревне, кому служила Здислава? Вряд ли. Как и не могли они знать, кем была молодая ведьма с чёрными косами. Но деревенские чувствовали, что недобрые люди поселились в старой избе. Да и могли ли ведьмы быть добрыми? Кто якшался с навьими духами, тот был проклят Создателем. После пожара в Совине на колдунов стали коситься с опаской даже в Ратиславии.

Но болезнь была сильнее страха. Как были сильнее и жадность, и страсть. На святые дни в месяц трескун к Здиславе приходили молодые девки, просили поворожить на суженого.

Дарина держалась в стороне, наблюдала за гостями из угла избы, но деревенские, видимо, прослышали о внучке Здиславы и глядели на неё с любопытством. Одна из девок, что пришла поворожить на суженого, спросила Дару, кусая алые губки:

– А ты на суженого не гадаешь в эту ночь?

– Т-с-с, – шикнула на неё подруга. – Ведьмы замуж не выходят.

Деревенская девка сказала это так странно, будто почти виновато, с жалостью, точно печалилась за чужую долю, за судьбу старой девы. И тогда, в этот морозный месяц, проведённый в старой покосившейся избушке на берегу Модры, Даре тоже казалось, что она никогда не станет ничьей женой, не прижмёт к груди дитя. В тот месяц ей казалось, что так будет даже лучше. Не знала только, для неё ли, для других?

Порой гости словом-другим могли обмолвиться о пожаре в Совине, об Охотниках, которые с новой силой бросились искать ведьм по всей округе.

Она запрещала себе думать об остальных, обо всех, кто остался в Совине в тот день.

Но когда девки получили ответы на свои вопросы от Здиславы и распрощались, Дара подошла к старухе, села напротив неё.

– Погадай и мне, – попросила она.

Здислава стрельнула в неё подслеповатыми блёклыми глазами.

– На что?

– На кого, – поправила Дарина. – Я хочу знать, жива ли моя сестра. И Милош.

– Забудь их.

Уговоры не помогли, Здислава заупрямилась и отказалась ворожить, тогда Дара накинула овечий тулуп, схватила топор в углу и вышла из дому. Здислава кричала что-то ей вслед, но трудно было разобрать её невнятную речь.

Спуск к реке был крутым, пологим. Некому было протоптать тропу в этом месте. Ни Дара, ни Здислава не ходили к Модре за водой, они набирали снег в вёдра и ставили на печь таять. Снега в ту зиму намело много, Дара по колени утопала в сугробах, но шла упрямо, невзирая на слабость, на золотые искры в глазах и подкашивающиеся ноги.

Лёд оказался толстым, крепким. Дара поискала старые лунки, но люди заходили туда редко, народ из Пясков рыбачил и брал воду выше по течению. Пришлось девушке самой разгребать снег.

Топор лишь царапнул по льду в первый раз. Дара рубила лёд со злостью, всю ярость свою, всё отчаяние высвобождала ударами. Прежде мельникова дочь была сильна, привычна к тяжёлой работе. Теперь две лучины она потратила, чтобы пробить лишь небольшую дырку. Будь у неё бур, так работа пошла бы быстрее, но откуда ему взяться в избе почившей знахарки?

День стоял пасмурный, стемнело рано. Дара вспотела так, что пот потёк по лбу, хотя на улице крепчал мороз. Когда показалась вода, рубаха под тулупом липла к телу, и Дара дышала тяжело, как в летнюю жару.

Отверстие во льду вышло совсем крохотным, но и того хватало. Девушка легла на живот, заглядывая в лунку. Черным-черна текла вода, словно не было у реки дна. Дара лежала, не шевелясь.

– Милош, – позвала она. – Милош…

Тёмные воды оставались тихи, едва колыхнулись они от её дыхания.

– Милош, – вновь позвала Дара.

И тогда не задумалась даже, отчего первой не вспомнила сестру.

Река текла неспешно подо льдом, спала крепко до самой весны, и чёрная вода была покойна, непроглядна, как ночное зимнее небо.

На небе тоже ни звёздочки, только тяжёлые тучи проплывали мимо. Вот разрезали ночь быстрые крылья, и сокол слетел к приоткрытому оконцу. Блеснули свечи огоньком, изумруд глаз скрылся за закрывшимися от неги веками, мягкие губы покрывали поцелуями белую кожу, разметались вокруг золотые волосы.

Дара вскрикнула, словно её кто ударил по лицу.

Вспомнился ей этот блеск, нежный лик и золотые волосы. Она своими глазами видела однажды Белую Лебёдушку Совина и видела, как смотрел на неё Милош.

Значит, жив он. Счастлив.

Даре захотелось уйти прочь от реки, забыть всё, что она видела, но было бы обидно потратить столько сил и времени ради одного Милоша.

– Чтоб его пустошь поглотила, – буркнула со злостью Дара.

Лес на берегу реки оставался тихим, внимал с любопытством её словам, запоминал.

Дара вновь наклонилась над лункой, стащила с руки варежку, разогнала льдинки в воде и шепнула:

– Весняна.

Сестра появилась скорее, чем сокол. В этот час она уже спала мирно, укутанная простым шерстяным покрывалом, и Дара слышала, как тихо гудел ветер в трубе, как мурлыкал кот совсем рядом с Весей. Жива. В безопасности.

Дара смотрела ещё некоторое время на личико сестры. Та лежала на правой щеке, и шрама потому не было видно. На губах Дары появилась улыбка, так хорошо, тепло сделалось на душе, как не было уже давно. Ей казалось, что протяни она руку – коснётся Весняны.

Когда они теперь свидятся?

Домой Дара возвращалась в задумчивости, цепляясь за видение о сестре и желая поскорее забыть другое.

Святые дни в зиму особенные, радостные, светлые. Ночь Костров с приходом Пресветлых Братьев обратили во время моления и поклонения Создателю, но духи по-прежнему помнили, что это их время. Святые дни иные, они самим Создателем выбраны. В это время народ поздно ложился спать, гулял, веселился, ворожил.

Дара остановилась у крыльца, долго смотрела на тропинку, что вела через пролесок в деревню. В Пясках, верно, теперь шло гуляние. На святые дни принято было колядовать. Даре вспомнилось, как они с Весей и другими девками из Заречья прошлой зимой ходили от двора ко двору, пели, плясали, а после делили свои угощения и ели с такой жадностью, будто не было ничего на свете вкуснее пирогов и леденцов.

Лесная ведьма уже собралась зайти в дом, когда заметила, как на лесной тропинке мелькнуло что-то светлое. Дара прищурилась, задержалась на пороге.

От Пясков бежали двое, один из них нёс на руках что-то большое.

«Мешок, что ли? Колядуют?» – подумала Дара, но она и сама поняла, что не пойдут деревенские колядовать к ведьминой избе, да ещё и ночью через перелесок.

Дара расслышала женский голос. Баба причитала, рыдала на разные голоса, молила богов о помощи и ругала своего спутника, подгоняя вперёд.

– И так… спешу… изо всех сил, – пыхтел мужик.

Всё ещё нельзя было разглядеть их лица: ночь выдалась тёмной, только слабый огонёк из окна освещал улицу. Но Дара уже признала этот надрывный голос. Любомила бежала впереди, а мальчика – того самого, которого излечила недавно Дара – нёс на руках мужик, торопившийся следом.

– Ох, господица ведьма! – вскричала Люба, завидев на ступенях Дарину. – Спасите ради всех богов. Олешка мой помирает.

– Ты открыла горшок? – не моргая спросила Дара. Спросила сухо, прищурившись нехорошо, и если б могла Люба разглядеть этот прищур в полутьме, так грохнулась бы оземь от страха и отбивала поклоны.

– Создателем и Константином-каменоломом клянусь, ничего не открывала. Вот тебе святое знамение, – баба осенила себя знаком Пресветлых. – Олешка поправляться стал после того, как ты его болезнь забрала, только…

Она запнулась, закрыла себе рот руками, пытаясь поймать ускользающие слова.

– Ай, дура баба! – в сердцах воскликнул мужик рядом. – Говори всё как есть.

Люба оглянулась на мужчину, растерялась.

Дара подошла к незнакомцу, взглянула на мальчика в его руках.

– Олешка, значит, – коснулась она щеки ребёнка. – Хорошее имя. Несите его в дом.

Деревенские ринулись на крыльцо, Люба распахнула дверь, пропуская мужчину с ребёнком. Из избы послышался сердитый голос Здиславы. Дарина зашла последней.

– Успокойся, – велела она старухе строго. – Им нужна помощь.

Здислава сидела, нахохлившись, на лавке рядом с печкой, где обычно было принято готовить. Она не пекла хлебов, не варила каш. Отчего-то вся её стряпня выходила на редкость дурной, вот и ели они то, что готовила Дара, а когда та лежала больной, то вовсе питались лишь тем, что приносили из Пясков в уплату за ведьмовскую работу.

Огонь и печь не любили слугу Мораны. Дара знала, сердцем чуяла, что оттого не могло выйти из рук Здиславы ничего доброго, что в крови её плескалась чернота. Пройдут годы, то же случится и с Дарой – всё в руках её станет обращаться в прах.

– Освободи место, – так же холодно сказала старухе Дара. – Мальчика положить надо.

Здислава закряхтела недовольно, стрельнула злыми глазами на гостей, но уползла в угол. Поменялись они с Дарой местами.

Под глазами у Олешки залегли глубокие тени, впали щёки. Когда Дара видела мальчика в последний раз седмицу назад, он пусть и задыхался от кашля, но выглядел лучше, здоровее.

– Принеси дров, – приказала Дара мужику. – Печь растопи пожарче. А ты, Любомила, рассказывай, что стряслось. Не простая эта болезнь.

Мать Олешки прикусила губу от волнения, покрылась красными пятнами.