Ульяна Черкасова – Совиная башня (страница 53)

Нет, он не хотел умирать, как и не хотел оставлять Совин даже теперь, он не желал уходить, ему так нравилось жить. Зачем он спасал этот город? Зачем он пошёл за девчонкой?

Его пальцы дрожали, из раны вылетали золотые искры и взмывали к почерневшему от дыма небу.

Зачем?

Какой же Милош дурак.

– Нарушенное слово карается смертью, – голос преследовал её с Забытого переулка.

Вокруг горел огонь, и трудно было разглядеть что-либо перед собой. Дара чуть не соскользнула в провал, из которого вылез жыж.

– Нарушенное слово карается смертью, – не замолкал Тавруй.

Руки тряслись, и Дара с трудом творила заклятия.

Когда жыж пощадил её, когда духи встали подле и пошли рядом с лесной ведьмой по городским улицам, она уже плохо различала саму себя. Это не она, а другая Дара принесла пожар. Не Дара с мельницы с хохотом сжигала людей и дома, а Дара из Великого леса, а может, и не она, а Дара – Ворон Мораны.

Прямо из-под ног вырвалось со смехом пламя. Дара едва успела отскочить, упала на спину.

С каждой новой смертью от наслаждения перехватывало дух. Каждый раз, когда Дара забирала чужую жизнь, чернота в крови бурлила от удовольствия. Это было прекрасно, сладко, жарко, почти так же восхитительно, как озеро золотой богини в сердце Великого леса, только счастье это было окрашено не теплом и солнечным светом, а яростью и жаждой мести. Враги Дары умирали, и она чувствовала, как они уходили из жизни, чувствовала их страдания и испытывала ни с чем не сравнимую радость.

Но пусть тьма в крови радовалась, золото тухло. Заклятия одно за другим высасывали силы. Дара поняла это слишком поздно. Пожар, страх, ярость, злость и странная пугающая истома, что появлялась в теле, когда вокруг погибали люди, – всё смешалось, заглушило разум, и Дара потеряла бдительность. Она творила огонь без остановки. Она жгла и мстила, мстила за всё, что с ней сделали мать, лес, Морана, Охотники и весь этот проклятый город-без-чар. Она была лесной ведьмой, она была сильнее любого чародея, но даже её сила могла иссякнуть.

Со всех сторон Дару окружало пламя. В огне двигались чёрные тени Охотников. Когда они поборют жыжа, то доберутся и до Дары. Внутри стало пусто и холодно.

– Нарушенное слово карается смертью, – голос коснулся её дуновением из зимней пустоши.

Дара хотела убежать, но не могла.

Из груди вырвался крик. Во все времена девушки звали в отчаянии своих матерей, Даре некого было позвать, и потому она выкрикивала лишь проклятия, посылала их на головы всех, кого знала.

– Ненавижу, ненавижу, – рыдала она.

За шею схватили ледяные руки мертвеца.

– Нарушенное слово карается смертью, – прошипели в самое ухо.

Дара завизжала, забилась в руках Тавруя, пытаясь вырваться. Ей удалось извернуться, отпрыгнуть назад. Дара встала на четвереньки, напротив неё не было никого, и только пар струился вверх. Мертвец оставался невидим, но холод выдавал его, когда вокруг пылал огонь. Земля, несмотря на жар, покрылась инеем.

Из последних сил Дара собрала плавленое золото и обратила в пламя. Она жгла, жгла, жгла, но огонь земной не мог тронуть бесплотного духа. И он подполз к ней, схватил руками за шею, прижал спиной к земле.

Перед глазами замелькали чёрные пятна, и от боли свело низ живота, словно раскалённым клинком пронзили насквозь. Дара задыхалась, она схватилась руками за юбки, как если бы хотела содрать их, а вместе с ними и кожу, чтобы разорвать ногтями собственный живот и вынуть наружу боль.

Между ног сделалось горячо и влажно. Дара скользнула рукой под юбку и с ужасом уставилась на свои окровавленные пальцы.

И осознание коснулось висков липкими холодными ладонями. Кровь…

– Долг уплачен, – прошептал голос.

Ледяные руки разжали хватку.

Задыхаясь от рыданий, Дара осталась лежать на земле. Разум ослепило яркое пламя. Дым помутил рассудок, пепел забил горло. Внутри стало пусто, словно она утратила не только чужую жизнь, но и собственную душу.

Вокруг ревело пламя, вокруг умирал город, и Дара ждала, когда смерть наконец уже придёт за ней.

Лица коснулся ветер.

Над Дарой кружила сова. Она пропела гулко и взлетела выше к небу.

И тогда пальцы Дары нащупали на груди вороново перо.

Часть вторая

Огонь, которым дышит земля

Глава 11

Села кикимора на корягу, кормит игошей волчьими ягодами. Младенцы едят, ничего, – не давятся. Ух! ух! Соломенный дух, дух!

Минула Ночь костров, и дни сделались длиннее, но солнце по-прежнему заходило за лес рано и тени высоких сосен укрывали избушку на берегу Модры.

Каждый вечер Дара сидела на ступенях крыльца, наблюдая, как скрывалось солнце, как умирал светлый день. Здислава не звала её в дом, не спорила, не поучала. Казалось, ей не было никакого дела до Дары и её самочувствия. Лесная ведьма не умерла, дар свой не растеряла и, что главное, уйти из Пясков не пыталась, а остальное старуху не беспокоило.

Избушка стояла отрезанной от остальной деревни, у самой реки. Летом, должно быть, здесь и вправду становилось красиво и берег Модры был покрыт нежным, словно шёлк, песком, но зимой под глубокими сугробами всё вокруг обратилось в белую пустошь.

Дара смотрела на западный берег, на заходящее солнце и тёмные сосны, и в голове не было ни одной мысли. Здислава, верно, считала, что Дара грустила в одиночестве, но никаких чувств у Дары не осталось. Остались только ожоги, что долго заживали, раны, что гноились, пустота, что пожирала изнутри.

Недалеко от крыльца стояла высохшая, облысевшая яблоня, ветви её изогнулись криво, словно изломанные руки, к самой земле. Кора потрескалась и сходила со ствола, как старая кожа со змеи, и в час, когда солнце играло тенями на берегу, Даре казалось, что под этой корой и не было ничего вовсе.

Редко к их избушке приходил кто-нибудь из деревни, приносил яйца или масло, молоко или творог. Дара ела мало, каждую ложку запихивала в рот через силу, и еда вставала ей поперёк горла.

Гости заходили не без причины и подарки приносили не просто так. Пяскинцы быстро прознали про ведьму, поселившуюся на берегу реки. Прежде в избушке жила старая знахарка, но той не стало много лет назад, и никто не рискнул тронуть её дом, пока не пришла Здислава.

Поселившись в Пясках, старуха принялась ворожить и делать заговоры на удачу и любовь, снимать сглазы и их же насылать, только лечить у неё выходило худо, а зимой многие мучились кашлем и горячкой. Дара первое время оставалась безучастна к чужим бедам, но в один вечер к ним пришла женщина с ребёнком на руках. То был мальчишка лет четырёх: светловолосый, круглощёкий, со смешным курносым носом. Дара наблюдала, как мать мальчишки молила Здиславу о помощи, как ребёнок надрывно кашлял, задыхаясь, но смотрела на них как сквозь бычий пузырь. А потом мальчишка вскинул лицо, залитое слезами, распахнул испуганные зелёные глаза, и Дара вздрогнула.

Она смотрела на мальчишку, на его светлые вихры и изумрудные глаза, а сердце сжималось в груди, и руки будто сами потянулись к нему.

Мальчик не успел отдышаться толком, как вновь зашёлся кашлем.

Дара положила руки ему на плечи, а мать, трещавшая без умолку и умолявшая Здиславу придумать, как спасти её дитя, вдруг замолкла.

– А это?.. – спросила она удивлённо, будто и не замечала до этого Дару.

– Внуфка моя, – прошамкала Здислава.

– Тоже колдунья?

Старуха хмыкнула с сомнением.

Кашель не останавливался. Мальчишка раскраснелся, пытаясь вздохнуть, но вновь согнулся в приступе.

Дара огляделась лихорадочно по сторонам и схватила горшок прямо со стола. В горшке оставалась ещё пшеничная каша, и Дара вывалила её всю в миску.

– Смотри на меня, – она опустилась на колени рядом с мальчишкой.

Тот уставился на Дару с удивлением, и даже кашель остановился на мгновение, но грудь вновь затряслась и хрипы послышались из горла. Дара потянулась к нему губами, касаясь легко, почти невесомо и высасывая воздух.

Мальчик в страхе отпрянул прочь, но Даре он больше и не был нужен. Она выдохнула прямо в горшок и быстро накрыла крышкой.

– Не вздумай открыть. Закопаешь поглубже в землю, – протянула она горшок застывшей в изумлении матери. – И не в снег, а в землю, рой глубоко, сил не жалей. Иначе с весной, как снег сойдёт, болезнь вернётся.

Женщина закивала молча, прижимая к себе горшок. Её сын стоял тихо, почти неподвижно, только держался ручками за грудь и глубоко дышал, свободно. Красное, мокрое от слёз личико разгладилось, и глаза засияли с надеждой.

– Спасибо, благодарю тебя, спасибо, – повторяла женщина и гнула спину в поклонах. – Никогда не забуду твоей доброты. Звать меня Любомила, Люба. Ты, господица ведьма, если что понадобится, только попроси. Всё сделаю!

Дара молчала, стоя на коленях, смотрела на мальчишку.

Когда они ушли, Здислава спросила:

– Целитель тебя научил такому?

– Нет, – неохотно ответила Дара. – Только что в голову пришло.