Ульяна Черкасова – Совиная башня (страница 56)

– Имя ему дать, – повторила Здислава, тоже не глядя на Дару. Так они и сидели – чужие друг другу, не враги, но и не друзья.

– Где его отца искать? До весны проищем, пока игоша всю семью сгубит.

Старуха вздохнула громко, тяжело.

– Пуфть мать его и нафовёт.

– Она мертва.

– И шо ф того?

Чёрные брови Дары изогнулись дугой.

– О чём ты?

– Уфнай, где похоронили Ладу, тогда и рафкашу, – велела Здислава. – Фатра как раффветёт, срафу уфнай.

Олешка плакал утром, когда проснулся. Он оказался в доме один с двумя ведьмами, не было рядом никого из родных, и он заливался слезами, не в силах остановиться. Даре пришлось оставить его со Здиславой и бежать в Пяски за матерью. В деревне Даре пришлось побывать впервые. Местные косились на неё и здоровались, будто каждый знал в лицо. На дом Любомилы и Безсона указали неохотно, но с любопытством.

Люба встретила Дару простоволосой, побледневшей и осунувшейся.

– Только недавно прилегли, – пояснила она. – Детишек отводили к золовке.

Дара осторожно, с опаской переступила порог, прислушиваясь.

– Игоша затих после полуночи, верно, святые дни его усмирили, – рассказала хозяйка.

Она принялась собираться, быстро переплела косу, покрыла волосы платком. Безсон заворочался на печи, но не проснулся, и Люба не стала его будить, поспешила к сыну.

Олешка просился пойти с матерью, но Дара не решалась его отпустить.

– Из него много сил вытянуто, – сказала она. – А что, если в деревне игоше будет проще его погубить?

Мальчик жался к Любе, хватаясь за её одежду. Зелёные глазки покраснели от слёз, и Олешка снова начал задыхаться.

– Я же не в свой дом его отведу, а к золовке, – взмолилась, обнимая сына, Любомила.

– Пуфть идёт, – решила Здислава. – Только дом обкури полынью.

Люба закивала, обещая всё исполнить и уже собралась уходить, когда Дара остановила её.

– Мне нужно знать, где Ладу похоронили.

Любомила замерла на пороге, оглянулась на Здиславу, посмотрела также с опаской на Дару.

– А это ещё зачем?

– Игоша привязан к матери. Если совершу обряд над могилой, то смогу получить власть над ним, – как на духу соврала Дара.

Любомила потеребила бахрому платка.

– Пойдём, провожу, – проговорила она, хмурясь.

Снег той зимой был глубокий, мягкий, словно перина. Пусть пасмурным оставалось небо, но дул тёплый ветер первым обещанием нескорой весны. Птицы в перелеске пели, радуясь славной погоде. Дара шла позади Любомилы и Олешки, наблюдала, как мальчик хватался за руку матери, а та ласково перебирала его пальчики.

Кладбище начиналось недалеко от деревни. С тех пор как стали строить белые храмы в старгородском княжестве и сжигать мёртвых перестали, кладбище быстро разрослось. Местные почитали усопших, даже зимой заходили проведать предков, оставляли угощения на их могилах в честь святых дней.

Дара не смотрела по сторонам, поглядывала лишь порой на Олешку и отгоняла прочь мрачные мысли.

С опозданием, покрывшись уже кровавой коркой, пришло осознание и боли, и утраты. Даре странно было думать, что совсем недавно она носила под сердцем ребёнка. Она и не знала об этом, пока его не потеряла. Оттого и боль, и жалость к себе и к невинной душе неродившегося дитя была лишь эхом, лишь тенью того, что стоило ей испытать. Но, смотря на Олешку, на его пшеничные вихры и огромные зелёные глаза, Даре виделось собственное будущее, которое не могло наступить.

– Здесь моя Ладушка, – остановилась Любомила у покрытого снегом холмика.

Вокруг не было других следов, кроме тех, что оставили теперь Дара и её спутники. Лежала Лада далеко от людских глаз, нелегко было найти её могилу среди редких сосен. Заплутаешь, перепутаешь с любой другой. Даже надгробный камень не поставили.

– Она не говорила, как хотела наречь ребёнка?

Люба хлюпнула громко носом.

– Нет, девочка моя всё надеялась от него избавиться.

– А ты не остановила.

– А что ж мне делать оставалось? Это какой же позор на всю семью. Да и мужа у неё не было, а ребёнок – это лишний рот. Мне бы своих прокормить.

Дара не знала, что возразить. Её ждала та же участь, не случись пожара в Совине, не случись жыжа, и Тавруя, и засасывающей пустоты, что тянула силы. Наверное, ей даже повезло в каком-то смысле.

– Иди, мне заговор прочитать особый надо в уединении, – сказала Дара Любомиле.

Женщина недоверчиво на неё покосилась, будто предчувствуя недоброе. Дара – черноволосая, темноглазая, мрачная, словно осенняя ночь – посмотрела в ответ исподлобья. Люба осенила себя священным знамением и пошла прочь. Когда она скрылась из виду, Дара сняла платок с головы и повязала ствол ближайшей осины. Так легче было найти могилу.

Здислава так и не рассказала, где нашла немого мужика в драном тулупе. Он не смотрел никому в глаза, гнул шею в вечном поклоне, жевал впалые обросшие щёки. Даре было мерзко стоять рядом с ним, и она всё норовила отойти подальше. Пах мужик отвратно, но куда больше пугал его вид – изнеможённый, больной. Взгляд у мужика был пустым, словно не осталось в нём ни мысли, ни желания к чему-либо, словно самой жизни в нём не осталось.

Старуха заплатила ему едой, ничего другого у них в избушке и не было. За стол Здислава незнакомца не пустила, велела сесть в углу на лавку, подала миску с пшённой кашей и молока, дала творога и яиц. Дара слушала, как громко чавкал изголодавшийся мужик, но смотреть в его сторону брезговала. Она гадала, откуда он пришёл и отчего выглядел таким образом, думала, что Веся пожалела бы несчастного, поделилась с ним одеждой и даже пригласила на постой. Даре тоже хотелось помочь ему, сказать хоть доброе слово, но один только вид немого заставлял морщиться и отводить взгляд.

Ближе к закату вдвоём они вышли из дома. Мужик тащил с собой лопату. Откуда он её взял, Дара тоже сказать не могла, да и знать не хотела. Было ей о чём побеспокоиться, кроме немого мужика.

Могилу Лады они нашли быстро. Дара сняла с осины свой платок, отряхнула, повязывая на голову.

– Здесь, – махнула она рукой в сторону могилы.

Копал мужик долго. Сначала разгребал снег, потом пробивал обледеневшую землю лопатой, только до того времени, когда совсем стемнело, всё равно не управился.

Дара крутила головой по сторонам, вздрагивала, и всё ей казалось, что кто-то ходил по кладбищу. Не мёртвых она боялась, но живых. Беспокоить упокоенных – страшный грех, непростительный. За такое и простого человека могли забить насмерть, а уж ведьму и подавно. Пока Здислава обереги продавала и наговоры шептала, она была нужна в Пясках, полезна людям, но если бы деревенские узнали, что она с самой смертью зналась…

К счастью, в этот час никто не спешил на кладбище.

Немой выбился из сил, когда лопата пробила прогнившую крышку гроба. Тот был плохенький совсем, дешёвый, за минувший год весь почернел и сломался под весом земли.

Мужик вылез из могильной ямы, рухнул устало на самом краю на снег и уставился на звёздное небо, тяжело дыша.

Дара встала на краю ямы, попыталась разглядеть что-либо в темноте. Спускаться было страшно, мерзко. И к чему ей это? Любомила не поблагодарила бы её, если узнала, как именно ведьма собралась избавиться от игоши. Да и если не узнала бы, то какой будет плата за спасение? Десяток яиц да колбаса? Дара в любом случае продешевила бы.

Ей хотелось узнать, отчего Здислава не осталась в стороне и затеяла всё это, но Дара догадывалась, что старуха не ответит. Впрочем, слуга Мораны вряд ли действовала по доброте душевной.

Ждать дальше было бессмысленно, и Дара осторожно спустилась в могилу. Руки предали её, нога соскользнула, и девушка рухнула на гроб, пробивая крышку пяткой. Дара взвизгнула и сама прикрыла себе рот.

Из-за пазухи она вытащила чародейский хрусталь – единственное богатство, что хранилось у Здиславы. Хрусталю требовалась лишь капля чародейской силы, чтобы ярко засиять синим светом.

Через дыру в крышке гроба белели кости. Дара наклонилась, преодолевая страх. Она попыталась приподнять крышку, но та не поддавалась.

– Дай лопату, – негромко сказала она, задрав голову.

Немой спустил ей лопату, и Дара спрятала хрусталь за пазуху, ударила по крышке сбоку, легко пробивая её насквозь. Дерево затрещало, рассыпалось. Для верности Дара ударила ещё пару раз, расширяя дыру, отставила лопату в сторону и снова достала хрусталь.

Пшеничная коса свадебным венцом лежала на черепе. Чернели пятнами останки плоти. Гниль и тлен облепили Ладу, сожрали половину её лица, сделали уродливой, пугающей. Дара положила хрусталь на крышку гроба. Она старалась не дышать, прикусила губу. Пришлось снова взяться за лопату, ударить пару раз по шее.

Захрустели хрупкие кости.

Дара толком и не помнила, как выбралась из могилы. Мешок с отрубленной головой внутри она отбросила в сторону на снег и долго стояла на четвереньках, опираясь на дрожащие руки. Немой мужик задумчиво разглядывал её, пока не поднялся на ноги, вытащил лопату из ямы и принялся закапывать могилу.

На небе не было ни облачка, и Дара молилась, чтобы пошёл снег и замёл следы их преступления.

Немой в ту ночь остался ночевать в их доме, Здислава кинула ему тюфяк на пол, налила брусничной настойки на самогоне, и мужик заснул крепким сном. Дара долго не могла прийти в себя, и тогда Здислава, хихикая, налила настойки и ей. Дара выпила, морщась, попросила ещё. И только после, когда тело налилось теплом и усталостью, смогла погрузиться в сон.