Ульяна Черкасова – Его забрал лес (страница 34)
– На Ночь костров.
Прежде мне не доводилось бывать на зимних деревенских праздниках, я всегда ездил в экспедиции летом или ранней осенью. Упустить такую возможность никак нельзя.
– Это же празднование какого-то астрологического события? – припомнил я.
– Зимнее солнцестояние, – подсказала Настасья Васильевна. – Народ верит, будто в эту ночь мертвецы приходят в мир живых, поэтому стараются их задобрить. Будут костры, угощения…
– И маски, – робко добавила Клара.
Она почти не говорит теперь в присутствии графа. И в глаза мне не смотрит. Но, видимо, так сильно предвкушает праздник, что радостные чувства её переполняли.
Пришлось расспросить про маски. Теперь ещё сильнее хочу посетить праздник. Это похоже на нашу Долгую ночь, только веселее. В Новом Белграде, других больших ратиславских городах, впрочем как и в Рдзении, принято жечь свечи и петь о Создателе всякие поучительные и хвалебные песни, но в ратиславских деревнях дела куда веселее. Мне пообещали маскарадные костюмы, костры, хмельные напитки и всякие песни и пляски. Будет очень интересно посмотреть. Думаю, для моей работы это настоящее сокровище. Такой удивительный пережиток языческих времён.
После ужина набрался храбрости, решил поговорить с графом. Решился не сразу, а когда он уже перешёл в гобеленную гостиную, сел под одним из изображений Дикой Охоты и чистил охотничье ружьё, обычно висевшее в другой комнате. Всегда считал, что оно исключительно декоративное и не используется.
У камина остался доктор Остерман, писал что-то в своём дневнике.
Потоптавшись на пороге, я никак не мог начать разговор, пока граф сам не потерял терпение.
– Что такое, студент?
– Добрый вечер.
– Виделись. Что надо?
– Хотел поблагодарить за гостеприимство…
– Уже благодарили.
Манера речи у него как у солдафона. Что бы там ни говорили, с трудом верится, что род графа древний. Всё в нём какое-то пошлое, грубое. Моя матушка лишилась бы чувств от возмущения.
– Я хотел спросить…
– Сколько девушек я или мои соседи убили?
Только тогда он взглянул на меня, а я невольно перевёл взгляд на гобелен.
Там, над головой графа, по волнам тяжёлых свинцовых туч неслись призрачные всадники, и во главе на огромном волке восседала девушка с длинными белыми волосами, что развевались за ней словно крылья снежной бури.
– Дикая Охота. – Граф заметил мой взгляд, но сам даже не взглянул на гобелен. – Вам, студент, будет интересно узнать о ней…
– Я знаю о Дикой Охоте. Этот мотив весьма распространён на севере, да и у нас в Волчьем логе о ней слышали.
– И что у вас в Волчьем логе говорят о Дикой Охоте?
– Это призраки, что несутся вскачь по небу и хватают любого, кто повстречается им ночью в период Дикого гона. Это время, когда границы между мирами живых и мёртвых истончаются.
– Чушь, – резко перебил граф.
Я даже бровью не повёл. Не стоит ничего ждать от этой ратиславской свиньи. Пусть по крови он и лойтурец, но всё в нём низменное, жалкое, грязное, ничтожное – ратиславское, одним словом.
– Допустим, – продолжил Ферзен, – в ваших словах, студент, есть крупица истины, но в целом чушь. Всё совсем не так.
– Забавно, что вы вообще рассуждаете о Дикой Охоте как о чём-то настоящем. Это сказка.
– Вам ли не знать, что все сказки случились на самом деле?
Признаю, у графа получилось меня удивить. Не только потому, что он просто не выгнал меня взашей. Ферзен неожиданно положил ружьё на колени, а мне махнул рукой, приглашая сесть напротив.
– Садитесь, студент. Расскажу вам о настоящей Дикой Охоте, а не о той, что у вас там… как, говорите?
– Волчьем логе.
– Густав. – Граф вдруг засмеялся, а я растерянно остался стоять на пороге. – Ты слышал это выражение? Про волков.
– Какое, Александр Николаевич?
– В Чёрных горах есть такое выражение: где волки срут. Означает место настолько глухое и никому не известное, что там только волки и срут. Наш князёк как раз из волкосральни.
Пожалуй, только моя выдержка, выработанная необходимостью терпеть отца, и помогла не влепить графу оплеуху.
– Что, студент, не хотите услышать о Дикой Охоте? Это же ваша работа.
– Слушать оскорбления?
Граф усмехнулся, а доктор бросил на меня короткий неодобрительный взгляд и покачал головой. Не понимаю, как человек столь образованный терпит кого-то настолько ничтожного, как Ферзен.
– Что, студент, неужели княжеская гордость взыграла?
Мне показалось разумным промолчать.
– Да ладно, студент, я же стерпел ваши обвинения. Любой другой выставил бы вас за порог. Но я понимаю, что вы не со зла. Вы просто дурак. Вот и я не со зла такое говорю. Просто не умею иначе.
Как легко оправдать грубость, хамство, несдержанность. И как тяжело вести себя достойно. Для второго требуется хоть какая-то сила воли.
Мне пришлось сесть. Я уговаривал себя, что это только ради истории. Это моя работа.
Граф Александр Ферзен
Вы слышали, как выла буря всю ночь? Как небо разрывалось от криков? Там, откуда берёт начало мой род, у подножия Холодной горы, говорят, что в тёмное время, как раз сейчас, от середины осени и до ночи зимнего солнцестояния начинается Дикий гон.
В безлунную, беззвёздную пронзительно тихую ночь над самой вершиной Холодной горы раскалывается земля, и из тьмы небытия, из глубин земли вылетают всадники Дикой Охоты. Они проносятся над землёй под раскат грома, за ними несутся мороз и снег, и всё на их пути застывает навечно.
Когда-то они были людьми, колдунами, что пожелали могущества и в поиске великой силы пришли к жерлу огненной горы. В жерле том таилась огромная мощь, сам секрет жизни. Может, даже сама жизнь. И чародеи испили её всю. Они пили и пили, пока гора не остыла и не покрылась снегом. Они пили жизнь, пока земля вокруг не заледенела. Они пили, пока не стали настолько могущественны, что утратили всё человеческое.
И когда они выпили жизнь до последней капли, то почувствовали голод, что свёл их с ума. Магия – живая, золотая, творящая магия – ослепила их, оглушила их и превратила в чудищ. Магия, которая дала им жизнь.
Они голодны, черны внутри той чернотой, что может быть лишь совершенно пустой. Они ищут огонь. Там, в Холодной горе, уже давно нет жизни, только лёд и снег. И Дикая Охота голодна, она жаждет снова почувствовать свет, жизнь, тепло. Она ищет тех, кто придаст им сил, кто не позволит Дикому Гону остановиться.
И они мечутся по свету в период Безвременья – от середины осени и до Зимнего солнцестояния, пока… да, пока границы между мирами живых и мёртвых тонки. Они ищут тех, в ком есть тот первородный огонь: искра жизни. Они ищут, где из недр земли рвётся Золотая сила – чистая магия.
Всадники Дикого Гона мертвы все как один. Нет, хуже, они пусты. Есть оболочки, но нет огня. В их жилах ночь, лёд и ветер. Поэтому они так легко летят по небу. Но если не найдут огня, если не вдохнут жизни, то вернутся в недра горы, что стала зваться Холодной, и заснут до наступления следующего Дикого Гона.
– Ну что, студент, как вам моя сказка? Лучше или хуже тех, что вам рассказывают в деревнях?
– Совершенно непонятная, – признался я. – У деревенских куда более простые сказки. Что это за золотая магия? Это какое-то природное явление?
Доктор неожиданно вздохнул, и я обернулся на него. Густав Карлович даже не оторвался от своих документов и продолжил писать.
Зато граф выглядел необъяснимо весёлым.
– Не забивайте себе голову. Сказки – это просто сказки.
– Вы же сами сказали, что сказки случились на самом деле. Насколько я понимаю, так люди объясняют себе историю Холодной горы? После того, что случилось…
– Может, и так. – Граф улыбался настолько загадочно, что даже странно. – Повторю: не забивайте себе голову. И не лезьте в дела, которые не понимаете.
– Например, в серию убийств ни в чём не повинных девушек?
Лицо Ферзена мгновенно переменилось.
– Осторожнее, студент. Великолесье – это вам не волкосральня.
Поверить не могу, что записал это омерзительное слово в собственный дневник. Ладно, на самом деле звучит смешно. Написать бы матушке ответное письмо и спросить, как дела дома, в Волкосральне. Она, пожалуй, лишится чувств и на неделю сляжет в постель, решив, что сынок её связался с ратиславским отребьем и покатился по наклонной.
Отвечать графу не стал. Раскланялся и ушёл. Время и без того поджимало.
Вообще-то хотел извиниться перед ним, но теперь не вижу в этом смысла. Сразу после Ночи костров уеду из Курганово. Лучше сообщу о происходящем в сыскной отдел в Новом Белграде.