Ульяна Черкасова – Его забрал лес (страница 36)

– Ой, не могу…

– Вы смеётесь? По-вашему, я смешон?

– Нет.

– Тогда почему вы смеётесь?

– Никто никогда не называл меня просто «милая девушка».

– Никто не был с вами вежлив и не называл вас милой? Почему?

– Может, оттого, что я не милая?

Странно было общаться с человеком, не видя его лица, не в силах понять, улыбается он или хмурится. Ночью я всегда оставался один. Первые пару лет со мной в одной комнате ночевала нянюшка, но отец посчитал, что это сделает из меня труса. Во время учёбы от университета мне выделили крохотную комнату, где места хватало только для узкой койки и стола. Только в своих фольклорных экспедициях я порой делю с кем-то спальню, когда деревенские пускают к себе переночевать. И, надо сказать, мне от этого всегда не по себе. Стараюсь по возможности найти отдельную комнату.

Пусть мы и не спали, а просто сидели в темноте, в этом было нечто совершенно… новое. Но приятное, лёгкое. С ней вовсе не ощущалось ни тяжести чужого присутствия, ни леденящего приближения минуты опасности. Словно мы вовсе не выжидали в засаде, а после вечернего чаепития на веранде вышли в летний сад полюбоваться звёздами.

– Совсем забыл. Вы же ведьма.

Я пошутил, но она ответила очень серьёзно:

– Так и есть.

Мне показалось забавным поддержать её шутку:

– Я тут прочитал в газете, что в Великолесье ведьм сжигают.

Её голос прозвучал ещё мрачнее:

– Так и есть.

– Не боитесь, что вас сожгут?

– Пусть.

Это короткое, очень резкое в её устах слово вдруг покоробило.

– Вы что же, не боитесь смерти?

– Нет.

– Почему? Все боятся умереть.

– Все, кого что-то держит на этой земле. Меня ничего не держит. Я устала.

– От чего? – Спросил и тут же пожалел.

Стоило догадаться, что, раз она так заботится о своей сестре, так рискует ради неё, этого больше некому сделать. Скорее всего, бедняжка сирота и стала главой семьи. А ведь она немногим старше меня. Хотя, конечно, тяжело понять, толком ни разу не увидев её лица, но выглядит она не такой уж взрослой.

Получается, она в одиночку заботится о младшей сестре, переживает за неё, ещё и тяжело работает, как и все остальные кметы. И это без родителей, без мужа… а я задаю такие нетактичные вопросы.

Молчание затянулось так надолго, что мой вопрос, казалось бы, уже забылся и растаял лёгкой дымкой в темноте, но девушка вдруг ответила:

– От одиночества. Я устала делать всё одна.

– Мне очень жаль…

– Ох, как вам может быть жаль? Вы ничего не знаете о моих бедах.

– Я достаточно знаю об одиночестве.

Слышно было, как она подвинулась чуть ближе. Ветвь, повисшая между нами, приподнялась, но я так и не смог разглядеть лица, зато ярче почувствовал запахи листвы и крапивы. Удивительно, что они перебивали ароматы заморских цветов.

– Вы одиноки? – Тон изменился, и в словах тех прозвучало нечто нежное, неуловимое.

– Думаете, будь я не одинок, поехал бы так далеко от Нового Белграда в Великолесье собирать сказки?

– Разве вам не просто нравятся сказки?

– Нравятся. Но, думаю, полюбил я их от своего одиночества. В детстве у меня не было друзей, и, чтобы не скучать, я много читал.

– А ваши родители?

– Матушка очень занята…

– Но ваша матушка княгиня, а не кметка. Ей не нужно тяжело работать целый день, нянчить детей, готовить на всю семью. Чем она может быть занята?

– Княжескими делами.

Смех у неё очень мягкий, приятный. И на сердце сразу становится как-то радостнее от этого звука.

– Это какими же?

На самом деле вопрос застал меня врасплох. У нас столько слуг, причём не как кургановские, а расторопных, вышколенных, идеально обученных слуг, которые отлично справляются с работой без матушкиного руководства. Неужели она хоть иногда, хотя бы на час не могла оторваться от дел и провести время со мной?

– На самом деле не знаю. Возможно, ей просто никогда не было до меня дела. Она так боится отца, что старается держаться подальше ото всех, лишь бы не вызвать его гнев.

– Ваш отец такой злой человек?

– Да.

Во мне сразу пробудился гнев, и я испугался собственных чувств. Они рвались наружу, словно вода, прорвавшая плотину, и сдержать их после этого короткого «да» уже не получилось.

– Мой отец жестокий, грубый, беспощадный человек, который не любит никого, кроме себя.

– Он… ругал вас?

– О, если бы только ругал.

Даже не думал, что могу говорить так ядовито. Всегда считал себя сдержанным человеком, но там, в темноте, не видя лица собеседницы, я совсем не боялся быть откровенным. Точно и не было в оранжерее никого, кроме меня, точно я изливал душу самому себе. И потому не боялся осуждения, презрения даже.

Да-да, думая обо всём, что сделал отец, я испытываю стыд и страх. За то, что оказался так слаб и жалок, что не смог дать ему отпор, а только терпел всё молча и после плакал в одиночестве. Один-единственный раз я посмел противостоять отцу, когда сбежал из дома. И даже тогда меня гнал вперёд всепоглощающий, удушающий ужас. Когда отец выстрелил, я ощущал не гнев, не обиду, не желание отомстить. Один лишь страх. Он всегда был охотником. Я – его очередной добычей. А матушка – такая же запуганная, придавленная пятой отца, нежная, безропотная матушка – осталась в замке словно трофей. Он показывает её гостям на редких приёмах, любуется по вечерам, сидя у камина, и совершенно не обращает внимания всё остальное время. Все мы в Волчьем логе были лишь очередными красивыми вещицами, дополнявшими величие замка. А князь Анджей Белорецкий был нашим господином.

– Он бил меня всё детство, – признался я темноте оранжереи. – И ругал за любой, даже самый незначительный, проступок. Не помню случая, чтобы хоть раз отец меня похвалил. Я ненавижу всё, что дорого ему: рдзенское чопорное дворянство, старый родовой замок, выпивку, оружие, охоту…

– Я тоже ненавижу охоту, – вдруг сказала девушка. – Они всегда… вы замечали, как они несчастны? Как полны ненависти к самим себе?

– Кто?

– Охотники. Они приходят в лес, убивают мам-медведиц, оставляя сиротами медвежат, выслеживают лосей на водопое, ради забавы убивают десятки уток и зайцев. Им никогда столько не съесть. Порой они даже не забирают все туши с собой, оставляют гнить. Им просто нравится ощущать чужую жизнь в своей власти. Думаю, это потому, что они ненавидят самих себя.

– Так и есть, – фыркнул я, призадумался и вдруг добавил с пылом: – Знаете, а вы же правы… Больше всех нас отец ненавидит самого себя. Его предки были великими людьми, творили историю, а всё, что осталось ему, – захудалые владения на самой окраине империи. Его больше не принимают в высшем обществе, он как-то оскандалился по юности. Даже родственники матушки – а её семья до сих пор имеет влияние в Совине, – даже они не желают с ним знаться. Собственная жена его презирает. В жизни отца нет ничего, что сделало бы её стоящей. За всё своё жалкое существование он не совершил ничего достойного. Поэтому да, ему остаются только выпивка и охота.

– Наверное, зато он гордится вами.

Это было так горько и смешно, что я позабыл обо всех предосторожностях и захохотал.

Моих губ тут же коснулась тёплая ладонь. Девушка оказалась совсем близко, я мог ощутить её дыхание на своей щеке и почуять ароматы осеннего леса. Звёзды вдруг засияли ослепительно ярко, и в глазах зарябило.

Я задержал дыхание из-за чужого прикосновения, но, к счастью, это длилось недолго.

– Тише…

Медленно она отстранилась, но я ещё не сразу смог вдохнуть. Сердце стучало так громко, что, казалось, было слышно на другом конце оранжереи. Нас могли обнаружить из-за моей неосмотрительности.

– Простите, – прошептал я. – Забылся.

Мы затаились, прислушиваясь, но было тихо. Прошло немного времени, прежде чем я снова осмелился заговорить: