И тогда остается только уронить на песок полотенце, поскорей сбросить вьетнамки, поглубже вдохнуть горьковатого, улыбчивого ветра, пропитанного солью, водорослями, чешуей. И побежать навстречу. По камням, песчинкам, осколкам ракушек. По клочкам водорослей, по мокрому песку, по пенной кромке волны, с брызгами, все дальше и дальше. Чтобы оторваться от земли, поплыть над бездной, нырнуть ко дну, зачерпнуть горстку сияющих камешков и попытаться раскрыть глаза в переливчатой первобытной глубине, откуда берет начало жизнь.
В последнее время море все громче зовет меня из белой раковины-трубки. Оно напоминает, что давно пора бесконечно и медленно идти по самой кромке воды, на цыпочках, по топкому песку, сжимая в руке босоножки. С азартом щурясь на спутанные подгнившие патлы водорослей, в которых скрываются мутные морские стекла. Пора разыскивать в пене волн, как в детстве, черепок амфоры, камешек со сквозной дырочкой, морскую звезду. И это будет хитрой приманкой, которая позволит решиться и начать новую главу жизни, долгий и извилистый путь по лепесткам роз, по раскаленным углям, по ковровым дорожкам, по битому стеклу, по ангорской шерсти, по обочине, по траве, по лужам, – от моря до моря.
Сегодня, проснувшись, я вдруг поняла, что давным-давно ни с кем не воюю, ни за что не борюсь. Это делает меня замедленной, усталой, бесцветной. Ведь каждому иногда необходим соперник или соперница, кто-нибудь, подстегивающий, одергивающий и ранящий. Маленькая победоносная война мгновенно заставила бы меня очнуться, вооружиться, быть сильнее.
Уже на кухне, пока я варила кофе, чувствуя босыми ногами рассыпанные по полу крупинки и крошки, мне под руку будто нарочно без конца подворачивались пакетики с пластиковыми ложками и вилками, которые прилагаются к пицце, редко используются, а потом вечно снуют по кухне. В это утро безобидный одноразовый набор для еды на скорую руку неожиданно привел меня в бешенство. И я поняла, с чем мне хотелось бы воевать.
Чуть позже, наблюдая, как ветер крутит в проулке белый пластиковый стаканчик, я подумала, что пластик, прокравшийся в мою жизнь под видом удобных одноразовых вещей, на самом деле навязал мне себя. Он вытеснил, он продолжает вытеснять и лишать смысла все подлинное, обстоятельное, растущее из земли. На смену неторопливым парадным обедам с фарфоровыми супницами приходят сэндвичи на бумажных тарелках. Черное двубортное пальто разменивается на шуршащие синтетические плащики на один сезон. Вместо старенького комода и потемневшего от времени бабушкиного буфета в комнату невозмутимо втиснулись невесомые бежевые стеллажи с книжками и журнальчиками на один вечер. Неожиданно, сама того не желая, я переехала в одноразовый город полуфабрикатов, сумок из кожзаменителя, мимолетных попутчиков, нейлоновых платьев, одноразовых подруг, синтетических напитков, связей с недельным сроком годности. Вполне возможно, пластик давно завоевал меня, предложив взамен обманчивое ощущение причастности к моде, к ритму города, к современному миру. Он дал мне кратковременную невесомость, дешевый комфорт, мелкие жетоны, которые назавтра превратятся в бессмысленные кружочки фольги. В обесцененные вещицы сиюминутного мира. И, вполне возможно, маленькая победоносная война с пластиком на деле окажется истощающей и затяжной.
По дорожке к метро медленно двигалась нечесаная стая четырнадцатилетних мальчишек. Близились школьные каникулы. Вторую неделю не было горячей воды. Мальчишки брели нагло и залихватски, скорее всего, прогуливая последний урок. На них болтались застиранные мятые джинсы и растянутые футболки, из которых мальчишки на глазах вырастали. У них были грязные волосы, челки свисали до носов, умело склонив голову, в нужный момент ими можно было прикрыть подростковые прыщи на лбу. Они шли, пиная камешки, шаркая по асфальту заношенными кедами, скорее всего, направляясь купить сигарет. Они распространяли вокруг себя дух хулиганства, хаоса, тревоги, нервного смеха, стыда и прыщей. А еще от них разило первыми в их жизни запретными затяжками, может быть, немного пивом, юношеским потом, топленым молоком, пробивающимся усом. Они были неумелы, юны, никчемны, угловаты. И хором выкрикивали приводящее их в бурный восторг слово «жопа».
Сегодня это было их волшебным словом. Которое помогало стать смелее, чуть повзрослеть, оторваться от родительских гнезд, кое-как приравнять себя к окружающему безумному миру. Проорав вдали до хрипоты, слегка освоившись, повзрослев и осмелев, мальчишки начали выкрикивать каждому встречному прямо в лицо: «синяя жопа», «спящая жопа», «мирная жопа».
Я слегка насторожилась, но все равно шла им навстречу, пытаясь угадать, какая жопа достанется мне сегодня. Было немного тревожно – ведь сейчас я все окончательно узнаю. Сейчас наконец откроется правда на все времена: обо мне, о моей жизни, о том, кто я и куда на самом деле иду. Я даже гадала, какая жопа причитается мне по заслугам.
Втайне мне, конечно, хотелось быть среди них. Быть четырнадцатилетним мальчишкой, который идет по улочке к метро за сигаретами, беспечно прогуливая урок геометрии, в мятых голубых джинсах и курточке, рукава которой уже коротки. Ветер лижет ему запястья, ерошит грязные русые волосы. А он шаркает по асфальту, пинает камешки и дерзко выкрикивает всем подряд в лицо их судьбу: «раненая жопа», «цветочная жопа», «жопа Кремля», «жопа в трюфелях», «жопа на небе с бриллиантами», «жопа в лимузине», «жопа ‘‘все включено’’», «жопа три звезды», «жопа в босоножках».
Подошла моя очередь. Тот решающий момент, когда через секунду тебе выдадут долгожданный лотерейный билет, порядковый номер, путеводную руну. Я замерла, насторожилась, прислушалась. Мне так нужно было сегодня, сейчас же получить какую-нибудь определенность, честную оценку событий. Понять итоги моей свершившейся жизни и ее предстоящее направление. Но четырнадцатилетние хулиганы нагло промолчали мне в лицо и направились дальше, дергая за ветки кустов, обзывая друг друга, сипло смеясь. Изредка они продолжали выкрикивать до хрипоты, раздавая некоторым прохожим их лотерейные билеты, их путевки в жизнь, их единственные и выстраданные жопы на все времена.
Сегодня утром неожиданно позвонил человек, с которым мы не виделись лет десять. Когда-то он был астрологом. Потом устанавливал железные двери в квартирах и домах богатых москвичей. Всяких депутатов и директоров фирм. За время работы он собрал целую коллекцию удивительных историй. И тогда однажды он решил написать великую книгу о том, каково это – устанавливать железные двери в домах и квартирах состоятельных людей Москвы. Ради этого он ушел из фирмы, заперся в своей комнате и почти два года самозабвенно писал. А жил он все эти два года на пенсию своей мамы. И еще ему иногда из жалости помогала сестра. Когда он наконец закончил великую книгу, это стало совершенно неинтересным. Потому, что он начал писать в 98-м году, а закончил в конце 2000-го, было уже совсем другое время, люди хотели читать о другом.
Сегодня он, как ни в чем не бывало, позвонил мне и сказал: «Привет, это Антон Рекис, помнишь такого?» И я ответила: «О, привет, конечно помню. Рада тебя слышать!» Оказалось, он звонил по телефону-автомату. Значит, где-то еще есть телефоны-автоматы: на улицах, в тупиках или в переходах метро. Я, конечно же, спросила, как у него дела. Я даже на всякий случай сжала кулаки – так хотелось, чтобы он рассказал что-нибудь потрясающее, вселяющее надежду. Что у него все отлично, что лучше и быть не может. Мне сегодня было необходимо, чтобы кто-нибудь, вроде Антона Рекиса, неожиданно позвонил и рассказал, что у него все отлично. Чтобы кто-нибудь вселил в меня надежду, что так действительно бывает, что «все отлично» тоже случается, а не только эти сплошные истории, мораль которых укладывается в емкую формулу shit happens.
Антон Рекис рассказал, что несколько лет бедствовал. Как, каким образом и что он делал, бедствуя, он не уточнил. Потом умерла его мама. Старенькая мама-пенсионерка. Потом умерла его собака. Любимая собака дворняга. И потом он еще года два бедствовал, пока не решился продать соседке свою трехкомнатную квартиру. А себе купил двухкомнатную. На разницу, которую удалось получить от обмена, он сейчас и живет. Еще он сказал, что в новой квартире у него из мебели только люстра, диван-книжка и сантехника. Видимо, после этого ему наскучило сообщать о своих бедствиях, он поспешно переменил тему разговора. Напомнил, что у меня скоро день рождения. Сообщил, что неделя перед днем рождения – тяжелая, так происходит из-за планет.
Он говорил, а я молчала. Это был монолог человека, который хотел высказаться, сообщить о себе. Хоть как-то кому-то напомнить, что он все еще существует, что он есть в этом мире.
Потом он заявил следующее: «Не помню к чему, но я хотел обязательно сказать, что ты лучше меня соображаешь. И лучше меня осведомлена обо всем происходящем. Я очень хотел сказать тебе эту фразу. Но теперь не помню, к чему именно».
Он говорил, а я молчала. Потом он спросил: «Вы с ним все еще вместе?» Я кивнула головой и промычала в трубку: «Угу». Я соврала. Мне показалось, что так нужно сделать. От этого мне стало больно. Я вся в одно мгновение превратилась в кулак боли. Он помолчал. Продиктовал свой адрес электронной почты. Предложил хоть иногда переписываться.
