Потом я тонула в ванне. В колышущейся зеленоватой воде. Кажется, я тонула бесконечно. Тем временем за окном сменялись эпохи. Люди проходили туда-сюда с красными флагами, с белыми ленточками. Рушились пирамиды и парфеноны. Гибли диктаторы. А я все тонула в зеленоватой воде, догадываясь, что все равно выживу и обязательно найду какую-нибудь спасительную мысль, чтобы продолжить существование. Пролежав под водой несколько тысячелетий, я поняла, что единственная моя надежда – Вы. Да-да, именно Вы, тот самый человек, которому я теперь пишу. Я верю, что это и есть та единственная соломинка, через которую чужое прошлое может дышать, лежа на дне бездонной ванны, в зеленоватой колышущейся воде. Я твердо решила, что буду писать Вам эти странные письма утопающей. Из своего вечного прошлого в Ваше непременное будущее. В Ваше цыганское лето, овеянное золотистыми и терракотовыми ветрами. В индейское лето, окрашенное орнаментами, куда мы с Вами обязательно доживем: скоро, когда-нибудь, однажды. Куда я обязательно вырвусь в босоножках и в новой цветастой юбке, которую завтра все же поеду покупать по случаю моего одиночества этой весной. Я буду писать Вам иногда.
Не так давно я наткнулась на сайт странных случаев из жизни. Заголовок одной статьи гласил: «В Подмосковье обнаружена фея». Под ним было несколько фотографий существа, имеющего сходство с человечком и насекомым. На первом фото рядом с мертвой феей для сравнения положили мобильный телефон. На следующей фотографии бездыханное нечто с прозрачными крыльями лежало на ладони, защищенной хирургической перчаткой. Ниже поясняли, что в Подмосковье, на обочине шоссе, найдена влетевшая в лобовое стекло фея.
Раньше это привело бы меня в изумление. Раньше я бы безоговорочно поверила и воскликнула: «Ух!» Теперь я принялась недоверчиво рассматривать фотографии. И скоро усмехнулась очевидному: крылья так называемой феи склеили из сухих листьев каштана. Туловище умело слепили из пластика, обернули в бурые листья, что придало существу на фотографиях сходство с хрупким и в то же время сказочным насекомым. Мастер был хитер, но небрежен. Подделку выдавала торчащая из колена феи проволочка, едва различимый шов на шее… Однажды окончательно убеждаешься, что время сказок и фей прошло. Это очень помогает изобличать подделки. Рассматривая фотографии феи, я поморщилась: неужели кто-то ожидал, что люди поверят в этот фейк, станут восхищаться крыльями из каштана и кукольным тельцем, обернутым в бурые листья и подкрашенную вату.
Сбоку от неказистого фейка наперебой мигали баннеры. Верхний высвечивал новости из жизни звезд шоу-бизнеса. В квадратном оконце вспыхивали лица из телевизора и разноцветные подписи: «Сумасшедшая жизнь Бритни – 700 фотографий», «Маша Сказка раскрывает свои интимные тайны», «Новая шуба Аллы». Средний баннер выбрасывал картинки и надписи, завлекающие на портал последних новостей экономики и политики. Сменяя друг друга, мигали злободневные заголовки ленты новостей. Сведения о сокращениях, прогнозы на весну и советы, как правильно вкладывать деньги. Нижний баннер зазывал зевак, прожигающих в Интернете время жизни, на порносайт. В третьем квадратике мелькали фотографии обнаженных мужчин и женщин, извивающихся друг на друге, и надписи: «аппетитные блондинки», «стройные попки», «веселые студентки».
Лица, появлявшиеся на каждом из трех баннеров, не были красивы, не были уродливы. Каждый из этих людей, не найдя лучшего способа заработать, однажды стал певицей или телеведущим, занял пост директора крупного банка. Или от скуки снялся в любительском порнофильме. По сути, все эти люди в одинаковой степени внесли свой вклад в индустрию упрощения, которая сводит действительность к нескольким инстинктам, к десятку основных мотиваций. И тела в разнузданных позах, обнаженные плечи в платьях с блестками, статные фигуры в костюмах вспыхивали на рекламных баннерах, будто бы лишний раз подтверждая обезоруживающую простоту мира.
Тогда я поняла, что совершенно не хочется верить в существование звезд шоу-бизнеса, в их интимные тайны, в последние новости, в необходимость экономить, в бизнесменов, в разнузданные позы веселых студенток. Вместо этого мне бы хотелось, чтобы как можно скорее дети, гуляющие в Подмосковье, нашли на обочине шоссе влетевшую в лобовое стекло машины, немного испуганную, но все еще живую фею. Я искренне желаю, чтобы сказочное существо существовало на самом деле. И мне по-прежнему хочется верить в любовь и в разные необъяснимые и странные вещи, усложняющие мир. Отчаянно. Вопреки здравому смыслу. Если хотите – даже назло и наперекор всему.
Летом в гости заехал Серега, бас-гитарист малоизвестной рок-группы, коллекционер и «доктор» гитар. Мы пили Jameson, Серега многословно рассказывал о том, как в Анапе встретил девушку. «Совершенно потрясающе, когда с незнакомым человеком начинает казаться, что знали друг друга всю жизнь. Это молния, которая убивает наповал», – рассуждал Серега, набивая трубку табаком с аппетитным запахом чернослива, дирижируя в воздухе рукой в перстнях. За полночь он унесся на велосипеде домой, пьяный и беспечный, полный больших надежд, одурманенный новой любовью. Он забыл свою гитару у меня. Его бас лег на полку кладовки. Серега вскоре женился на той девушке, но очень скоро развелся. Теперь они заняты разменом его квартиры и за гитарой заехать все нет времени.
Потом Ольга, бард-самоучка, перед отпуском привезла свою гитару, чтобы перетянуть струны и подправить гриф. Она помешивала ложечкой кофе, ругая бывшего мужа, деспота и скрягу, превознося нынешнего мужа, с которым совсем недавно познакомилась в Интернете. Ольга неторопливо и торжественно объясняла, что любовь – это то, что превращает тебя в кого-то совершенно другого. Путешествуя от вчерашней любви к завтрашней любви, ты переживаешь серию мутаций и со временем становишься самим собой. Это необходимо, как дорога, которая ведет тебя по жизни. Ольга объясняла, что нынешний муж – ее окончательная вторая половина. Уезжая, она попросила: «Пожалуйста, к выходным попроси этого своего знакомого, пусть перетянет струны и поднимет гриф». Теперь Ольга со своим новым мужем озадачены выплатой кредита за машину. Все как-то не до гитары, которая по-прежнему лежит у меня в кладовке.
Потом гитару привез Саня. Инструмент на днях упал со шкафа, и Сане показалось, что где-то в корпусе появилась незаметная трещина. Мы пили чай, Саня по секрету сказал, что у него и его девушки будет ребенок. Стараясь быть бодрым, он витиевато рассуждал, но мне все-таки удалось понять, что любовь – бесформенное чувство, которое при умении правильно распорядиться можно воплотить в нечто материальное, горы свернуть, принести плоды. В тот вечер Саня оставил гитару у меня. Потом была свадьба, у Сани родилась дочка Настя. И гитару теперь некуда девать в маленькой квартирке, забитой младенцем, родителями, пеленками, двумя собаками, Саней, его любовью и младшей сестрой.
На днях заезжал Юн со своей электрогитарой. Развалившись в кресле, он сказал, что зимой переедет к своему парню в Норвегию. Он пил кефир, украсивший его верхнюю губу тоненькими белыми усиками, и объяснял, что настоящая любовь может быть только у людей, которые находятся на одной и той же ступеньке духовной лестницы, понимают друг друга, равны интеллектуально, а возраст, национальность и пол не имеют никакого значения. Уходя, он попросил спрятать его электрогитару до лучших времен.
И тогда моя квартирка окончательно превратилась в дом оставленных, молчащих гитар. Они лежат на шкафах, они таятся на полках кладовки. Тихие, в черных гробах, в коричневых кобурах. Они и по сей день терпеливо и хладнокровно ждут своего часа. Часа, когда любовь пройдет и на ее месте возникнет горечь и злоба. Часа, когда на месте умершей любви будет только боль и жажда мести. Или отчаяние и пустота. И тогда оставленные гитары вырвутся из своих черных гробов, из коричневых кожаных кейсов. И запоют о предчувствии новой любви. О чем-то еще бесформенном, еще необъяснимом. О том, что маячит далеко-далеко, отдаваясь в артериях, согревая теплом. О пока смутном, но волнующем, как скорая весна, как предстоящая поездка к морю. Об этом призраке, который вечно маячит где-то там и потом. Возможно, эта песня оставленных гитар будет лучшим, что есть в мире. Лучшим из того, что можно рассказать о любви.
В моем доме живет большая белая раковина, курортный сувенир. Обычно она лежит на полке, среди книг. Ее нетрудно представить среди морских звезд, значков, памятных футболок где-нибудь на набережной, когда по берегу безостановочно струится разморенная солнцем толпа, а постукивание вьетнамок и голоса торговок создают усыпляющую курортную песнь.
На самом деле моя большая белая раковина – телефонная трубка. Стоит приложить ее к уху, сквозь помехи линии, щелчки, гудки и выкрики чужих разговоров на том конце провода отчетливо слышится голос моря. Издалека, из низины, окутанной сумерками, оно шепчет тихий призыв на языке ветра и волн.
Иногда кажется, что я живу от моря до моря. Когда после нескольких лет уставшая от брусчатки, асфальта, бетона, паркета, кафеля босая нога ступает на прибрежный песок, приходит спокойствие закончившейся главы. Море распахивается повсюду, заслоняет собой все, врывается внутрь. Оно тихо колышется в бескрайней чаше, переливаясь миллионами бабочек-бликов, шепча пеной, поблескивая на отмели стайками мальков. Море перекатывается ракушками, камнями, полированными осколками стекол. Оно снисходительно шумит приветствие на своем языке. В глубине его бескрайнего изумрудного глаза скрыты мудрость и сила. Ему не надо ничего рассказывать, ни в чем признаваться. Да и перед ним не нужно извиняться или оправдываться, – оно и так заранее знает, что было, что есть и как будет.
