Уильям Йейтс – Кельтские сумерки: рассказы (страница 24)

— Кто из вас принес мне весточку от Мэри Лавелл?

— Мы видим тебя сегодня в первый раз, и никто из нас и слышать не слышал о Мэри Лавелл, — ответил хозяин дома. — А кто она такая и о чем ты вообще говоришь?

— Была такая же ночь, год назад, и я сидел в амбаре, и еще там были люди, они играли в карты, деньги лежали на столе, и люди эти перепихивали их от одного к другому, а потом еще к другому — а мне передали весточку, и я вышел, чтобы идти к моей любимой, которая ждала меня, к Мэри Лавелл. — А затем Ханрахан выкрикнул в полный голос: — Где я был все это время? Где я был весь этот год?

— Трудно сказать, где ты все это время был, — сказал самый старший из сидевших в комнате, — и в какие тебя носило дали; похоже, не с одной дороги пыль на твоих ногах, потому что многие пропадают вот так, а после ничего не помнят, — сказал он, — ежели коснулся их однажды кто из «знати»[84].

— Твоя правда, — сказал другой. — Знавал я однажды женщину, так она пропала и скиталась бог знает где аж целых семь лет; потом она вернулась и рассказывала близким своим, что часто за эти годы рада была, если ей давали похлебать свиного пойла. А тебе, земляк, сходить бы поперед всего к священнику, — добавил он, — и пусть он снимет с тебя все как есть, что бы на тебя ни наложили.

— К любимой моей, к Мэри Лавелл, вот я к кому сейчас пойду, — сказал Ханрахан, — и так я слишком уж подзадержался. Откуда мне знать, что с ней могло случиться, за целый-то год?

И он направился было к двери, но они все принялись его упрашивать остаться хотя бы на ночь и набраться перед дорогою сил; оно и в самом деле ему было куда как кстати, потому что был он слаб, а когда ему дали поесть, ел он так, как будто отродясь еды в глаза не видел, и один из них сказал: «Да, этого, видать, пасли на тощей травке».

Вышел Ханрахан из дому, когда совсем уже было светло, и время тянулось для него долго, дольше некуда, покуда не добрался он до дома Мэри Лавелл. Но когда он до дома ее все ж таки добрался, то увидел, что дверь в доме сломана, что солома с крыши пооб-сыпалась и что нет в округе ни одной живой души. Он пошел тогда к соседям и стал их расспрашивать, что такое с ней случилось, но и те тоже знали немного: из дома ее, мол, выгнали, потом она вышла замуж за какого-то наемного рабочего, и они уехали искать работу не то в Лондон, не то в Ливерпуль, не то в другой какой большой город. И так он никогда и не узнал, к лучшему переменилась жизнь ее или к худшему, потому как не встречал ее с тех пор ни разу и даже весточки от нее никакой не имел.

Сучение веревки

Как-то раз ближе к вечеру невдалеке от Кинвары шел по дороге Ханрахан и вдруг услышал, что в одном тамошнем доме — от обочины два шага — играют на скрыпке. Он тут же свернул на тропинку, которая к этому дому вела, потому как не в его то было обычае услышать, скажем, музыку или увидеть где танцы или просто хорошую компанию, да и пройти себе мимо. Хозяин дома стоял как раз в дверях и, увидевши Ханрахана, тут же узнал его и сказал: «А, Ханрахан, добро пожаловать, давненько тебя здесь не видали». Но тут подошла к двери хозяйка и сказала мужу так: «Уж лучше бы сегодня Ханрахан веселился в другом каком месте, потому что дурная у него слава среди священников и среди порядочных женщин, которые себя блюдут, да к тому же глянь-ка, как у него ноги ходят, вот уж не удивлюсь, ежели он нынче уже пропустил стаканчик-другой». Однако хозяин слушать ее не стал: «Я, — говорит, — никогда не затворю свою дверь перед Ханраханом, который поэт», — и с этими словами пригласил его войти.

В доме собралось народу великое множество, все больше соседи, и некоторые из них Ханрахана помнили в лицо; но ребята, сидевшие по углам, о нем до сего дня разве что слышали, и вот они встали все, чтобы получше его разглядеть, а один из них спросил: «Не тот ли это самый Ханрахан, у которого была школа, а потом они его украли?» Но мать зажала ему рот и велела помалкивать и не говорить ничего такого, а тем более вслух. «Потому что Ханрахан здорово злится, — сказала она, — ежели кто об истории этой при нем заговорит, а тем паче ежели начнут его об этом спрашивать». Кто-то стал кричать, чтобы Ханрахан им спел, но тут хозяин дома сказал, что, мол, не время просить его петь, покуда он не отдохнул с дороги, и налил ему виски в большой стакан, а Ханрахан его поблагодарил и выпил за его здоровье.

Музыкант как раз настроил скрыпку на следующий танец, и хозяин дома сказал, обращаясь ко всем местным парням, что вот сейчас они увидят, что значит танцевать по-настоящему, потому как не было здесь ни танцев стоящих, ни танцоров с тех пор, как Ханрахан в последний раз сюда заглядывал. Ханрахан же сказал на это, что танцевать он не станет и что у ног его есть лучшее теперь занятие, чем танцы, — бродить по всем по четырем ирландским землям. Только он это успел сказать, на пороге появилась Уна, хозяйская дочь, она как раз ходила принести кусок-другой кон-немарского торфа, чтобы подбросить его в очаг. Она бросила торф в очаг, взметнулось пламя, осветило ее, и оказалось, что очень она собой хорошенькая и улыбчивая вся как есть, и тут же двое или трое парней из местных встали с мест и пригласили ее танцевать. Но тут через всю комнату подошел к ней Ханрахан, оттолкнул всех прочих плечом и сказал, что танцевать она будет с ним, потому что он столько времени к ней за этим шел. И похоже, шепнул он ей на ушко свое какое-то слово, потому что встала она, ни слова против не сказавши, с ним рядом, и щеки у нее зарумянились. Встали рядом и другие пары; но, когда танец совсем уже было начался, Ханрахан глянул вдруг вниз и увидел башмаки свои, растрескавшиеся и протертые до дыр, и просвечивающие сквозь них рваные грязные носки; и тогда он обозлился, сказал, что пол, мол, в доме неровный, да и музыка так себе, и сел где потемнее, от очага невдалеке. Однако стоило ему уйти, следом ушла и девушка и села с ним рядом.

А танцы шли себе и шли, одна мелодия кончалась, и тут же начиналась следующая, и какое-то время никто не обращал внимания ни на Уну, ни на Ханрахана; так они и сидели в темном своем углу. Беспокоилась одна только мать, и вскорости она Уну позвала и попросила помочь ей накрыть в дальней комнате стол. Но Уна, которая никогда ей раньше ни в чем не перечила, сказала, что она ей, конечно, поможет, но только чуть позже, а сама продолжала слушать, что ей там шептал на ушко Ханрахан. Мать забеспокоилась еще того пуще и принялась под разными предлогами подходить к ним за разом раз все ближе; то кочергой помешает в огне, то вытрет пыль с каминной полки, и все чтобы хоть краем уха ухватить, что такое этот самый поэт нашептывает ее бедной девочке. Раз она услышала, что речь идет о белорукой Дейрдре и о том, как нашли из-за нее свою смерть сыновья Уснеха, и что румянец на ее щеках не был так сочен и ал, как пролитая за нее кровь сыновей короля, и как ее печали навсегда остались в памяти людской; и еще Ханрахан сказал, что не иначе именно из-за нее крик ржанки на болоте отзывается в Ирландии поэту скорбью, как будто плачет юноша по убитым друзьям; и не жила бы память о ней и красоте ее так долго, сказал он, если бы не поэты, которые воспели ее в своих песнях. А на другой раз мать не слишком-то поняла, что он там говорил, но, насколько ей было слышно, звучало это вроде как стихи, хоть и без рифмы, а запомнила она такие вот слова: «Солнце и луна суть мужчина и девушка, как я да ты, как жизнь моя и как твоя, Уна, жизнь, и ходят они вечно вдвоем, ходят и ходят под небесами, как будто под одним плащом. Бог так и создал их вдвоем — друг для друга. Он создал наши жизни, твою и мою, до начала Творения, Он создал их затем, чтобы прошли они сквозь мир по кругу, туда и обратно, как два танцора, как два самых лучших танцора, которые пляшут себе в амбаре на чистом дощатом полу, туда и обратно, и смеются, и рады они, и нет им усталости, когда все прочие выбились уже из сил и подпирают стены».

Хозяйка пошла тогда к столу, где муж ее играл с гостями в карты, но он даже и слушать ее не захотел; тогда она пошла к одной старухе, к соседке, и сказала: «Неужто никак у нас не выйдет отлепить их друг от друга?» — а потом, не дожидаясь ответа, сказала нескольким парням, что стояли тут же, рядом, и говорили промеж собой: «Что толку с вас, коль вы не в силах уломать такую вот красавицу с одним из вас хоть раз потанцевать? Давайте-ка, — сказала она им, — идите все разом и пригласите ее, будет ей уже поэтов-то слушать». Но Уна не дала им даже слова сказать, а только махнула так досадливо рукой, чтобы, мол, шли себе восвояси. Тогда они обратились к Ханрахану и сказали, что пусть он либо сам танцует с девушкой, либо же отпустит ее танцевать с кем другим. Услышавши такие их слова, Ханрахан сказал: «Ваша правда, надо мне с ней станцевать; не с вами же ей такой отплясывать, в конце концов».

Он встал с нею вместе и вывел ее за руку на середину, и некоторые из парней были злы на него, другие же стали насмешничать над рваной его курткой и над разбитыми башмаками. Но он как будто их не замечал, и Уна их как будто бы не замечала, они просто смотрели друг на друга, да так, словно весь мир принадлежал только им двоим.