Уильям Шатнер – До сих пор (страница 38)

Во время репетиций я познакомился с красивой женщиной, Марси Лафферти, — молодой актрисой, нанятой Джорджем Скоттом для чтения реплик с актерами. Но, похоже, я был единственным из актерского состава, кто решил воспользоваться ее услугами — помощью заучивать роль. Заучивать роль! Но как Марси однажды призналась: «Билл не стремился к отношениям… Я запала на него».

У нас были два счастливых года свиданий. Моим девчонкам она сразу же понравилась, и на выходные мы брали их на пикник и на лыжи. У Марси было замечательное чувство юмора, и она всегда была готова разделить мои авантюры. Она даже охотно ходила со мной на просмотр всевозможных фильмов о кунг-фу. Наши отношения были настолько удобными, что мне даже не приходило в голову, что нам следует пожениться. Я уже был женат и не могу похвастать, что был хорош в браке. Но как-то в начале 1973 года она мимоходом сказала: «Послушай, я не хочу наседать на тебя или что-то в этом роде, но я так не могу. Мы собираемся пожениться в течение следующих пяти лет?»

— Ну… — ответил я, — как насчет следующей недели?

Это был мой первый второй брак. Я помню, как читал о нашем браке статью в газете, и там процитировали слова Марси о том, что она была очень удивлена, когда я сделал ей предложение. И я подумал: она была удивлена? Во время нашей брачной церемонии я услышал, что рядом кто-то всхлипнул. Я обернулся и с любопытством озирался, пытаясь разглядеть, кто это был так эмоционально тронут моей женитьбой. И оказалось, что это был я. Это я всхлипнул.

Как выяснилось, в нашем браке была только одна проблема. Я. Я ничему не научился в первом браке. У нас с Марси были очень страстные отношения; когда мы были влюблены — мы действительно были влюблены, но когда я злился… Я помню, как однажды вечером мы были в ресторане и сильно поругались. В моей памяти не отложилось из-за чего, но я был в бешенстве. В тот момент мне даже видеть ее не хотелось, поэтому я решил уйти домой. Уйти домой пешком, и это значит — пройти как минимум восемь миль. К несчастью, на мне тогда были новые ковбойские сапоги. Но я собрался дойти пешком до дома, я не собирался приносить ей свои извинения принятием предложения подвезти меня или вызвать такси. И как стало понятно в дальнейшем, те самые сапоги были совсем не предназначены для ходьбы, в них можно было только ездить на машине. Уже на первой паре миль я натёр ноги. Мой путь лежал прямо через Бойз-Таун, гейский район Санта-Моники. А я всё шел и шел, и к тому времени, как я добрался до дома, мои ноги были все в крови. Но я это сделал. Я доказал своё. Что бы это ни было.

Моя младшая дочь Мелани помнит Марси как «самую красивую, самую лучшую няню, которую только можно себе представить». Папа не хотел больше детей, а она детей очень хотела, так что я стала ее суррогатным ребенком. Мне была нужна мать, а ей был нужен ребенок — и мы решили: «Ага, пусть так и будет».

Среди актеров ходит история, имевшая место во время Великой Депрессии, когда найти работу было очень сложно. Молодой актер по имени Джон Уэйн только начинал свою карьеру, играя первого поющего ковбоя в вестернах категории «Б». Предположительно, однажды он шел по территории киностудии, что-то бормоча себе под нос, и наткнулся на легендарного комика-философа Уилла Роджерса. «В чем дело, парень?» — Роджерс спросил его.

Уэйн покачал головой: «Ох, они предложили мне эти дурацкие фильмы с поющими ковбоями…».

Роджерс слушал жалобы Уэйна, и когда тот закончил, спросил: «Тебе дали работу?»

Уэйн кивнул.

«Вот и работай», — сказал Роджерс и пошел прочь.

Так вот это была моя личная «депрессия»: у меня была работа, я играл в престижных фильмах, был звездой на Бродвее и телевидении, снялся в нескольких хороших полнометражных картинах; получил великолепные отзывы, выиграл награды — а кончил проживанием в трейлере да в арендованных апартаментах у сумасшедшей хозяйки. Я всегда с профессионализмом относился к работе; я гордился тем, что я актер, и какой бы возмутительной ни была роль, я относился к ней с уважением: если нужно, я мог стать и действующим из лучших побуждений маньяком-убийцей.

За этот период я снялся во множестве театральных фильмов категории «Б» и телефильмах. Я знал, какими они были; реальность такова, что когда ты открываешь сценарий с названием «Кошмар на высоте 37 тысяч футов» (The Horror at 37,000 Feet), ты можешь быть уверен, что никогда не услышишь магическое: «В номинации на Лучшую картину представлены…». В большинстве случаев я всего лишь приходил на пару дней, снимался в своих сценах и уходил. Я никогда не смотрел эти фильмы и не читал отзывов. Некоторые из этих фильмов были по праву довольно хорошими, в них рассматривались спорные вопросы, но большинство из них были просто ужасны. Слово «ужасны» даже не может в полной мере выразить насколько чудовищны были эти фильмы. На языке эсперанто есть подходящее слово для их описания: Oy! Некоторые из этих фильмов настолько ужасны, что я даже не осмеливаюсь продавать их в моем он-лайн магазине на WilliamShatner.com.

Давайте я вам приведу пример. Одним из первых телевизионных фильмов, в которых я снялся, был «Опасный вояж» (Perilous Voyage), хотя первоначально он назывался «Революция Антонио ДеЛеона» (The Revolution of Antonio DeLeon). Мы снимали его в 1968 году в Сан-Педро, Калифорния. Это была катастрофа; не фильм-катастрофа, а просто настоящая катастрофа. Я играл пьяного плейбоя на роскошном круизном корабле, угнанном вместе с заложниками южно-американским боевиком и его последователями. Корабль вез оружие, а они в нем нуждались для своей революции. В актерском составе было и несколько хороших опытных актеров: Ли Грант, Виктор Джори, Фрэнк Силвера, Стюарт Марголин и Майкл Толан. Весь сюжет упирался в то, что этот лидер боевиков, Антонио ДеЛеон, был настолько красив и харизматичен, что несколько пассажирок не могли не влюбиться в него. Предполагалось, что он будет чем-то смахивать на Че Гевару. Играть эту роль наняли талантливого и красивого молодого актера по имени Майкл Паркс. Майкл Паркс должен был быть звездой фильма, но оказалось, что он просто-напросто был слишком самонадеян.

В первый же день съемок он прибыл на площадку в виде шестидесятилетнего мексиканского бандита из второсортных вестернов сороковых годов. У него был живот, золотой зуб и белый костюм. Но даже оденься он как Санта-Клаус, было бы ничуть не хуже. Режиссер пытался убедить его играть по-другому, но он бы непреклонен: «Я буду играть вот так».

Актеров транспортировали на корабль и обратно на маленькой моторной лодке. Однажды днем мы всемером находились в этой лодке, и неожиданно сломался мотор. Сильным течением нас понесло в открытое море — и в то же время начал надвигаться густой туман. За считанные минуты мы скрылись в этом тумане. Мы не ничего видели дальше нескольких футов впереди — и что самое страшное: нас никто не видел. Мы были уже на выходе из гавани Лос-Анджелеса, а там ходило много больших кораблей. Подозреваю, что все актеры на борту думали только об одном: если мы погибнем, то кто из нас получит верхние строчки в некрологах?

Этот фильм был настолько ужасен, что пролежал лет восемь на полке, прежде чем его наконец-то показали в 1976-м году. Никто не знает, что за несчастье случилось с той полкой.

И я вам еще кое-что расскажу, чтобы вы поняли, как всё было плохо. У меня была главная роль в фильме ужасов «Дождь дьявола» — о человеке, веками преследуемом сатанистами. Мы снимали в Дуранго, в Мексике, и среди актеров были Эрнест Боргнайн (сначала он выколол мне глаза, а затем и вовсе распял), Том Скерритт, Эдди Альберт, Кинан Уинн, Ида Люпино, и там же впервые на экране появился Джон Траволта.

Консультантом фильма был Антон Ла-Вей, основатель Церкви Сатаны. Не припомню, чтобы я перебросился с ним хоть парой слов, что, наверное, и не удивительно. Возможно, единственное, что я мог бы его спросить, так это действительно ли Сатана именно так держит свою вилку? Пока шли съемки, я чувствовал себя очень скверно. Дуранго — это такая дыра; мне было плохо от воды, хотелось домой, и меня не покидало беспокойство. Но зато там была величайшая сцена преследования за всю мою карьеру — даже более памятная, чем на авто-мойке в «Импульсе», — хотя в данном случае она имела место не в сюжете фильма.

В одной из сцен меня привязали к алтарю, а Эрнест Боргнайн совершал надо мной церемониальный ритуал, готовящий меня к жертвоприношению. На мне абсолютно ничего не было, за исключением куска ленты, вроде набедренной повязки, прикрывающей лишь область паха. Позвольте мне сейчас недвусмысленно заявить, что, по моему твердому убеждению, я — единственный актер Стратфордского Шекспировского Фестиваля, добившийся таких высот в актерской карьере. Также среди действующих лиц была пышная едва одетая красивая девушка. Фотограф из «Плейбоя» тоже был тут. Очевидно, та актриса должна была появиться на страницах журнала, и продюсеры полагали, что это хорошо пропиарит фильм.

Почему я возражал против присутствия в гримерке фотографа Леонарда, пока мне накладывали грим, и почему не был против наличия фотографа здесь, на съемках, в то время как я был одет всего лишь в набедренную повязку, — я не знаю. Но я и правда не возражал. В той сцене мои руки и ноги были привязаны к алтарю. Фотограф начал снимать, а эта актриса нежно коснулась моей руки, потом груди, потом положила руку на мой живот, а потом на мой….