Уильям Шатнер – До сих пор (страница 3)

Потом он немного помолчал и широко улыбнулся:

— А в остальном, повеселись!

Всю жизнь я любил быстрые машины. Я всегда восхищался великими гонщиками. Но я знаю об опасности гонок. Я знаю о судьбе Дейла Эрнхардта-младшего. Реальность такова, что гонщики погибают. Разбиваются и горят, переворачиваются и загораются. Я знаю это. Не на своем примере, конечно, — на их. Я достаточно поучаствовал в шоу и фильмах, чтобы понять реальность, — звезда никогда не получает ранения.

Там было двенадцать конкурентов, поделенных на четыре группы. На каждую группу из трех человек была одна машина. Для безопасности на треке мог выступать только один гонщик. Мы соревновались со временем, а не друг с другом. В моей группе были я, бывший главный тренер Pittsburgh Steelers Билл Кауэр и волейболистка-модель Габриэль Рис. По первому разу, в качестве тренировочного круга, мы проехались утром. Я выжал 160 миль в час и, когда заходил на поворот, был уверен, что машина выскользнет из-под меня и врежется в стену. Не врезалась, конечно, и 160 миль в час позволили мне вернуться в группу.

Я пообещал себе, что выступлю намного лучше уже на самих соревнованиях. Я понял, что ограничивал скорость на прямых отрезках, ожидая следующего поворота. И во время вечерней гонки я намеревался до упора вдавить газ, чтобы остаться в группе. Единственный вопрос, который меня интересовал: кто первым вылетит из нее, Кауэр или Рис?

Моя группа должна была участвовать в гонке во вторник вечером. Кауэр должен был ехать первым. Но он пробуксовал и влетел в стену — автомобиль стоимостью 500 тысяч долларов серьёзно поврежден. Мы ждали замены машины больше часа; в итоге Кауэр сделал заезд и показал своё время. Габриэль Рис на тренировочных заездах показала очень высокие результаты, но во время соревнования также пробуксовала и чуть не врезалась в стену. Подошла моя очередь.

На мне был абсолютно несгораемый комбинезон, а большой круглый шлем с маской для лица полностью закрывал голову. Когда они попытались пристегнуть меня, я понял, что что-то не так. Эта машина была приспособлена для Кауэра и Рис, двух очень высоких людей. А у меня ноги не доставали до педалей. И сидение не двигалось. Единственное, что там двигалось, это выдвижной руль. Но руль в машине был слишком большой и упирался мне в пузо, поэтому они заменили его на меньший — более маленький, чем я привык. К тому времени уже был час ночи, я очень устал, а литиевое освещение, находившееся сверху, бликовало на грязном ветровом стекле и мешало ясному обзору.

Через несколько минут я собирался гнать быстрее, чем 160 миль в час, в машине с рулём, упиравшимся мне в живот, и подушками, подпирающими меня сзади, чтобы я мог дотянуться до педалей, по треку, который я даже ясно не видел.

Это было сумасшествие — и я знал это. Я подумал: что я здесь делаю? Я могу разбиться.

Я опустил ногу на газ и стартовал. Из каратэ я знал, что твоя ци (энергия) расположена ниже пупка и когда ты делаешь какие-либо физические упражнения, ты высвобождаешь ее посредством взрывного выдоха. Я делал это много раз. И сейчас я намеревался выдувать свою ци с помощью воплей, когда буду проходить повороты.

Думаю, что когда я мчался по тем поворотам, моими непосредственными словами были «Вууууууууууууууууууууу. Вуууууууууууууууууууу». Я не высвобождал свою ци, а старался сдержать свой страх. Я увидел смерть. Я знал, что сейчас умру. Я только и мог, что управлять машиной, но не видел, куда я еду, а скорость — более 160-ти миль в час. Я не должен был оказаться в такой ситуации. Гонщики рассказывали мне о чувстве Дзен, которое они испытывали, будучи один на один с машиной. Я не испытал того чувства, вместо этого я чувствовал себя инородным телом, которое эта машина пыталась исторгнуть.

Я закончил необходимые три круга. Я так и не узнал своего времени; меня дисквалифицировали за техническое нарушение. Но позже я задавался вопросом: зачем я так рисковал? Я рисковал жизнью ради телевизионной программы? И я понял, почему это сделал, — потому что работали камеры. Поверьте мне, если бы ТВ-камер там не было, я бы не стал рисковать. Но камеры были; это было шоу, представление. Это моя работа. И, как и учил меня отец, я там был, в срок, и готовый к работе.

Моя мама, Энн Шатнер, — вот кто потворствовал моей актерской игре. Она отвела меня в актерскую школу; ни разу не пропустила ни одного спектакля. Она ходила со мной на прослушивания для получения ролей на радио, и когда меня не брали, именно она звонила продюсеру, мистеру Руперту Каплану, и орала на него за то, что мне не дали роль. В отличие от некоторых мам, она не последовала за мной в университет, когда я поступил в Макгилл — ей было не нужно, мы жили в двух милях от университетского городка.

Мою мать можно мягко назвать щеголихой. Ее собственная семья была относительно богатой, и ее несколько избаловали. Контраст между этой красивой молодой женщиной, имеющей так много, и работящим мужчиной, изо всех сил пытающимся вытащить свою семью из Европы, должно быть, был разительным. У моей матери был огромный драматический талант. Она хотела, чтобы ее жизнь была наполненной и громкой. Например, когда мы ходили всей семьей куда-нибудь пообедать, она довольно часто объявляла официантам, что у нее день рождения. Я до сих пор смущаюсь, вспоминая об этом. Она сидела там, вся сияющая, в то время как мы все съеживались, когда официанты собирались вокруг нашего стола и громко пели «С днём рождения». Я уверен, люди смотрели на наш столик и вопрошали, почему вся эта семья понуро смотрит вниз и не поет «С днем рождения» этой прекрасной женщине. Какая репутация у нас, должно быть, была! Представьте, семья Шатнеров не поет «С днем рождения»! У моей матери дней рождений было куда больше, чем у кого бы то ни было!

Она всегда очень радовалась моему успеху, а еще больше получала удовольствия, рассказывая о нем. Я до сих пор слышу, как она говорит незабвенные слова «Я мама Уильяма Шатнера». Я до сих пор это слышу, потому что она постоянно это говорила. Везде, где бы ни находилась. Если она заходила в лифт, то прежде, чем успеют закрыться двери, она произносила: «Всем привет! Я мама Уильяма Шатнера». В универмагах, во всех ресторанах: «Я мама Уильяма Шатнера». Бывало, что я заходил в самолет, а стюардессы сообщали мне, что у них на борту была моя мама. Мне даже не нужно было спрашивать, как они узнали, что это именно моя мать. Я снова и снова просил маму: «Пожалуйста, не делай этого». Меня это смущает. Я ненавижу это. Не делай этого! А она печально смотрела на меня и отвечала: «Хорошо, не буду». А затем оборачивалась: «Привет! Я мама Уильяма Шатнера».

Отец часто напоминал мне, с особым ударением: «Она, тем не менее, твоя мать». Имея в виду: что бы она ни делала, как бы сильно ты ни не понимал ее, ты должен относиться к ней с уважением. Она всё же твоя мать.

Она была преподавателем дикции. Она не была учителем экзекуторского (в английском эти слова похоже произносятся) искусства, как она часто поправляла моего отца, а учителем по ораторскому искусству. Я хочу попросить вас кое-что сделать. Попробуйте громко произнести следующие слова «ten tin men, ten tin men». Различие между «ten» и «tin» и есть дикция. Моя мать, скорее всего, была несостоявшейся актрисой — на самом деле, на сцене Монреаля просто не нашлось места для немолодой еврейской матери троих детей — так что она произносила монологи дома. Когда мне исполнилось семь или восемь лет, она записала меня в «Актерскую Школу Дороти Дейвис», возглавляемую мисс Дороти Дейвис и мисс Вайолет Уолтерс и расположенную в подвале чьего-то дома. Именно в том подвале я и получил необходимые навыки, чтобы добиться успеха в нелегком драматическом мире — в особенности: как выйти на сцену, сказать свои реплики, уйти со сцены — навыки, которые, несомненно, позволили мне сыграть такие незабываемые роли, как Прекрасный Принц и Том Сойер, в театре местного парка. Я с гордостью могу сказать, что я самый знаменитый выпускник Актерской Школы Дороти Дейвис.

Я не помню, чтобы меня учили, как играть — мы просто играли. Входная плата в школу подразумевала, что там будут смотреть, как мы играем. Но вообще-то я не верю, что актерской игре можно научить, — всё, что ты учишь, это порядок заучивания слов, появления на сцене и произнесения реплик.

Я был одиноким мальчиком. Я один ходил в школу. На день святого Валентина я сам себе посылал валентинки — и они были единственными, которые я получал. Однажды я получил аж шесть валентинок от самого себя! По правде говоря, я не знаю, почему у меня не было множества близких друзей. Должно быть, дело было в той местности, где мы жили. В то время как мои родственники жили в еврейском районе Монреаля, моя семья жила в комфортабельном доме на Джирауард-стрит, в более богатом и главным образом католическом районе Нотр-Дам-дё-Грас.

Там всегда были проблемы между еврейскими детьми и детьми католиков. Было столько антисемитизма! Когда мне пришлось ходить в еврейскую школу, я шел по противоположной стороне улицы, активно притворяясь, что понятия не имею, где синагога, до тех пор, пока не оказывался напротив нее. Тогда я смотрел в обе стороны и бежал к двери. Фактически я разработал целую стратегию, чтобы безопасно добираться туда. Не то чтобы я был против драк, хотя я не был крупным ребенком, но я никогда ни перед кем не пасовал. Мы дрались почти каждый день. У меня было прозвище Крепкий орешек. Вот, например, эй, посмотрите все, вон идет Шатнер Крепкий орешек! Вообще-то, вы, наверное, не захотели бы упоминать это при маленьком Ленни Нимое, другом еврейском мальчике, росшем практически в то же самое время в Бостоне. Я наслушался историй о еврейских солдатах, вернувшихся с войны, — один или двое парней, сражавшихся с целой бандой антисемитов и бьющих их до тех пор, пока те не сдадутся, ручкой топора.