Уильям Шатнер – До сих пор (страница 2)

Хотя такое начало было бы, несомненно, забавным, оно отдает чем-то легкомысленным. Вместо этого мне пришло в голову, что вступление должно быть вдумчивым, оно должно быть о моей жизни. И нигде я не был так откровенен, говоря о своей жизни, как при цитировании слов, написанных Дэвидом Е. Келли для персонажа, которого я играю в «Юристах Бостона», Денни Крейна:

Вечер: Крейн и Шор сидят на балконе офиса Крейна.

КРЕЙН

Алан Шор верит, что у человека есть душа. Пиши — пропало.

ШОР

А ты в это не веришь? Думаешь, это всё, что есть? Если это так, то мы зря…

КРЕЙН

Я зря ни секунды не потратил. Я доволен своей жизнью. Всей.

ШОР

Но зачтётся ли там хоть что-то из нее?

КРЕЙН

Знаешь старый анекдот, Алан? Человек подходит к вратам рая, видит мужика, важно расхаживающего в костюме в полоску, с портфелем и сигарой, и спрашивает Святого Петра: «Это ещё кто?» Святой Петр отвечает: «А-а, это Бог. Думает, что он — Денни Крейн».

ШОР

А что бы ты сделал, Денни, если б однажды встретил Бога?

КРЕЙН

Наверное, пригласил бы его порыбачить.

На какой-то короткий отрезок времени мне показалось, что это наилучшее начало для книги. А потом я подумал, пусть Денни Крейн напишет свою собственную книгу! И наконец меня осенило! Вот то, что могло бы стать уникальным и прекрасным началом:

Вам не хочется платить за эту книгу по полной цене? Хорошо, не надо. Можете купить столько экземпляров, сколько захотите, — назовите цену! Да-да, именно так. Вы назначаете цену, которую готовы заплатить. С Прайслайн. ком всё так же просто. Вот так.

Такое начало книги было бы и забавным, и правильным, ведь очень многие знают меня по моим работам в качестве представителя различных компаний, таких как Priceline.com. И если бы мы также смогли продать побольше копий этой книги, что ж, я не думаю, что в издательстве «Сант-Мартин» стали бы возражать. А если бы еще мой агент должным образом обратился в Priceline, то они, наверное, даже захотели бы купить права на вводный параграф этой книги. По дешёвке, разумеется.

Но возможно, будет слишком бестактно начинать автобиографию подобным образом, решил я. Неужели это именно то, что я хотел бы подчеркнуть в своей жизни или карьере? Да и стала бы Priceline мне чего-нибудь платить? В общем, такое начало я тоже отверг.

А затем до меня дошло — не нужно мне никакого начала. К тому времени, когда вы дочитаете до этого места, вы поймете, что автобиография уже началась. И это так похоже на мою карьеру — я оказываюсь в середине творческого пути, прежде чем понимаю, что он давно начался.

В первый раз, когда я попал на сцену, я заставил зрителей плакать.

Позвольте мне обозначить особенность этой книги. Я буду рассказывать все смешные случаи до определенного предложения — ключевой фразы. А дальше вы сможете додумывать их сами.

Мне было шесть лет, и я ходил в Rabin’s Camp, благотворительный летний лагерь для евреев, управляемый моей тётей и расположенный в горах к северу от Монреаля. Я хотел заниматься боксом — дубасить людей казалось забавным, — но тётя настояла, чтобы вместо этого меня взяли в пьесу под названием «Уинтерсет» (Winterset). Мне досталась роль маленького мальчика, вынужденного покинуть свой дом из-за прихода в город нацистов. В кульминационной сцене я должен был прощаться со своей собакой, ведь, возможно, я никогда ее больше не увижу. Собаку играл другой мальчик, одетый в костюм из раскрашенной газеты. Мы показывали пьесу в родительский выходной, а зрители состояли в основном из людей, спасшихся от нацистов, большинство из которых все еще имели близких, пленённых в гитлеровской Европе. Очень многие из них побросали всё, что имели, — и вот я на сцене говорю «прощай» своей маленькой собачке.

Я плакал, зрители плакали, все плакали. Помню, что, выходя на поклон, я видел, как люди утирали слёзы. Помню тепло отца, обнимавшего меня, пока люди говорили ему, какой у него замечательный сын. Просто представьте, какое впечатление это произвело на шестилетнего ребенка! У меня была способность довести людей до слёз. И за это я получал одобрение.

Во мне всегда было что-то, что жаждало играть, жаждало внимания довольной аудитории. Моя старшая сестра вспоминает, что за несколько лет до моего дебюта в лагере мама брала нас обоих в город. Я частенько убегал, и они нервничали, ища меня, — а я счастливо отплясывал перед шарманщиком.

Вот откуда это взялось? Эта потребность радовать людей? Какая часть меня родилась со смелостью стоять перед незнакомцами, рискуя быть отвергнутым? Такого у нас в роду ни у кого не было. Семья Шатнеров была польско-австрийско-венгерской, и некоторые из моих родственников были учителями и раввинами. Мой отец, как и большинство еврейских эмигрантов, занимался швейным бизнесом — он шил недорогие мужские костюмы для французско-канадских магазинов одежды. Они в основном ориентировались на рабочих, имевших только один костюм. Джозеф Шатнер был строгим, но любящим и трудолюбивым человеком. Я могу закрыть глаза и вспомнить запах его комнаты для раскроя. Незабываемый аромат сырой саржи и твида, уложенного в тюки, смешанный с запахом отцовских сигарет. Субботний полдень — вот то время, когда он мог расслабиться, лёжа на диване и слушая по радио Метрополитен-Оперу. Он приехал в Монреаль из Восточной Европы в возрасте четырнадцати лет и работал продавцом газет, а также на других работах, требующих ручного труда. В одежном бизнесе он начал с упаковщика, потом продвинулся до продавца и в итоге организовал свою собственную маленькую компанию. Он — первый из своей семьи, кто приехал в Северную Америку, и помог всем своим десяти братьям и сестрам уехать из Европы. Мой друг Леонард Нимой любит шутить по поводу того, что я никогда не перестаю работать. Он пародирует меня, говоря: «Сейчас без четверти четыре. Что у нас на четыре десять? Если я закончу к четырём тридцати, мы можем что-нибудь поделать в четыре пятьдесят?»

Возможно, в этом есть доля правды. Каждый актер потратил дни… месяцы, вглядываясь в телефон в надежде, что он зазвонит. И живя со страхом, что он никогда не зазвонит снова. Раскрашивая стены в ожидании следующего предложения. С начала своей карьеры я более двадцати лет не был в настоящем отпуске — боялся пропустить телефонный звонок. Так что, имея такой опыт, а также опыт проживания в кузове грузовика на стоянках летних театров, я на самом деле открыт для предложений. Поговаривают, что я приму почти всё, что мне предложат, но вообще-то это неправда. Вот менее двух лет назад я отклонил предложение. Как и любой другой актер, я обеспокоен тем, что могу надоесть публике, поэтому я очень стараюсь ограничить свое появление на сцене и в драматических телевизионных постановках, в роли ведущего документальных программ и игровых шоу, в фильмах и рекламах, озвучивании, в благотворительных мероприятиях, радио-программах, Интернет-трансляциях, в стартрековских конвенциях, спортивных мероприятиях, конно-спортивных праздниках и выставках собак, в написании книг и исполнении песен, в создании альбомов, творчестве, режиссуре и продюссировании телепрограмм, в концертах, участии в ток-шоу, реалити-шоу, награждениях. Но вот то, перед чем я точно останавливаюсь. Например, я почти никогда не участвую в обрядах бар мицва, и никогда не работал в горах Катскилл.

Мое отношение к труду передалось мне от отца. Он мечтал, что я в итоге приму его бизнес. И как когда-то он, так же и я работал, упаковывая костюмы. Среди моих профессиональных навыков — хорошая упаковка. Я знаю, как складывать костюмы плечиками наизнанку, рукавами вниз, как сложить их компактно и чтоб они могли так пролежать долгое время. Я знаю, как правильно складывать и упаковывать брюки. Если бы я не стал актером, я бы, наверное, сделал прекрасную карьеру в упаковывании.

А игра? Что мой отец знал об актерской игре? Игра — мура. Это не то, чем должны заниматься нормальные люди — это не работа. Это не то, чем люди зарабатывают себе на жизнь. Это развлечение.

Отец научил меня ценить знания, уважать окружающих, не опаздывать и быть подготовленным к работе. «Одиннадцать ноль пять, — говаривал он мне, — это не ровно одиннадцать». Всю свою жизнь я приходил вовремя и был подготовленным к работе. Сейчас я расскажу вам, как глубоко он внушил мне всё это. В 2007 году Эй-Би-Си пригласила меня принять участие в шоу под названием «Быстрые машины и суперзвёзды» — фактически те же гонки NASCAR, только со знаменитостями. Это была возможность погонять по эллипсу с бешеной скоростью, не боясь, что тебя остановят за ее превышение. Трек — единственное место в мире, где вы можете гнать, как захотите, на свой страх и риск. Такое телешоу по мне. «Конечно, я с удовольствием поучаствую», — ответил я. А затем начал неистово торговаться о сумме, пытаясь запросить как можно больше.

Когда я покидал съемочную площадку «Юристов Бостона», чтобы слетать в Шарлотту, Северная Каролина, продюсер мягко положил руку мне на плечо, объясняя:

— Помни, Билл, ты должен вернуться к работе в четверг в семь утра. И если тебя здесь не будет, если ты врежешься в стену и переломаешь руки и ноги или перевернешься и будешь валяться где-то там в больнице, с головы до ног перевязанный бинтами, мы тебя обратно не возьмём и предъявим тебе иск.