Уильям Марч – Дурная кровь (страница 28)
– А потом, – продолжала миссис Бридлав, – я сказала себе: «Стану такой же умной, как мужчины, причем по их же стандартам». – Она беспокойно поерзала. – И еще сказала: «Да что они вообще воображают, эти мужчины? Корчат из себя властелинов мира! Я еще поставлю их на место!»
Кристин рассеянно кивнула в знак согласия. Чем больше она размышляла о сложившейся ситуации, тем сильнее сомневалась, что на данный момент разоблачение ребенка способно принести хоть какую-то пользу. Даже если Роду отправят в исправительную школу, чем это поможет в отдаленной перспективе? Если жуткие рассказы о подобных заведениях правдивы, то школа послужит лишь орудием окончательного распада личности – конечно, при условии, что окончательный распад еще не произошел… Подняв голову и почувствовав, что от нее чего-то ожидают, миссис Пенмарк опять улыбнулась, издала губами нечленораздельный звук и неопределенно произнесла:
– Да-да, я убеждена, что это очень верно, Моника.
Миссис Бридлав разглагольствовала еще с минуту, и голос ее становился все менее уверенным. Наконец, завершив повесть о своем энергичном противодействии превосходству мужчин, она испытующе уставилась на миссис Пенмарк. Видя, что та перестала даже изображать внимание, Моника с шутливой брюзгливостью осведомилась:
– Что с вами такое нынче? Вы бледны и выглядите удрученной. Вас определенно что-то тревожит. Кто вас обидел, милая Кристин? Кто сделал вам больно? – Опять поерзав на стуле, Моника вытянула ноги вперед, так что колени, обтянутые летним платьем, разъехались в стороны, а носки туфель уперлись в ковер под неудобным углом. Затем высоким ненатуральным тоном, каким обычно успокаивают капризных детей, но с неподдельным беспокойством в голосе соседка произнесла: – Буду с вами совершенно откровенна, дорогая Кристин. Мы с Эмори волнуемся за ваше самочувствие. Вчера мы обсуждали вас за ужином и пришли к выводу, что с недавних пор вы сама не своя. Не хотите ли поделиться своими проблемами? Может, позволите вам помочь?
Кристин обезоруживающе рассмеялась и с напускной беззаботностью в голосе, которая, конечно, никого не могла обмануть, возразила:
– Ничего страшного, Моника. В последнее время я плохо сплю. Наверное, из-за жары. Не забывайте: в отличие от вас с Эмори, я к ней непривычна. Это просто усталость. Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне.
– Вы изменились после школьного пикника, – настаивала Моника. – Эмори указал мне на это вчера вечером. Сначала я с ним не соглашалась, но теперь, оглядываясь назад, думаю, что брат прав. – Она подождала ответа и, не дождавшись, бодро заявила: – Что ж, не хотите говорить – не надо. – Миссис Бридлав встала. – Я вас не тороплю, голубушка. Уверена, в подходящий момент вы сами всё расскажете.
– Мне нечего рассказывать! – запротестовала Кристин и принялась весело болтать, как бы опровергая слова соседки о своем изменившемся поведении. Однако, улыбаясь и сыпля вопросами, она мысленно отвечала Монике: «Вот уж нет. Я никогда не расскажу о Роде ни вам, ни кому-либо другому. Да разве можно признаться в подобных ужасах?»
В ту ночь миссис Пенмарк долго не могла заснуть и беспокойно ворочалась с боку на бок, но к утру забылась тревожным сном. Ей привиделось, что она очутилась одна в белом городе, где никто не жил, хотя вокруг было много людей. Над головой у нее простиралось зловещее небо с застывшими на горизонте странными облаками в форме туфель. Кристин ходила по улицам, заглядывая в маленькие домики, где жили и в то же время не жили люди, и кричала: «Я заблудилась! Кто-нибудь, помогите мне выбраться из этого холодного места!» А потом город наводнили люди. Кристин проходила сквозь них так же легко, как они сквозь нее. Но с ней никто не заговаривал, ее никто не замечал, и она подумала: «Я одна из них, но они еще не знают этого».
Усталая и подавленная, Кристин стояла и плакала перед одним из домиков, зная, что это ее жилище, а затем бросилась бежать, догадавшись наконец, что она ничто, всего лишь бесплотный призрак, как и остальные. Она бежала, пока не добралась до небольшого пригорка за городом. Там бедная женщина остановилась отдохнуть на вершине холмика, дрожа от страха, и вдруг увидела дом в форме туфли, на фасаде которого аккуратным Родиным почерком было написано: «Кристин Денкер». Внезапно дом обрушился и исчез, и только взметнувшаяся серая пыль, медленно оседая, указывала на то место, где он стоял. В этот момент Кристин, уже почти проснувшись, сказала себе: «Она уничтожит нас всех. Я тоже не спасусь. Со временем она погубит нас всех». Когда миссис Пенмарк очнулась, у нее тряслись руки, а ночная сорочка была мокрой от пота. Женщина встала и закурила в темноте. На задворках ветхих некрашеных лачуг в нескольких кварталах от дома запели петухи, и Кристин поняла, что скоро рассветет. Она высунулась в окно, посмотрела на небо над байю[9], которое уже окрасилось в розовые и жемчужно-серые тона, на затейливый узор речек и бухт на востоке. И неожиданно расплакалась, опершись ладонями на широкий краснокирпичный карниз за окном. Капли скопившейся там росы лопались у нее под пальцами, как волдыри.
Кристин пошла в гостиную, зажгла настольную лампу, и ее свет разогнал призрачный полумрак зари. Женщина закрыла дверь в комнату дочери, чтобы стук пишущей машинки не разбудил девочку, села за письменный стол и сочинила очередное подробное и страстное письмо мужу, которое не собиралась отправлять. В послании миссис Пенмарк признавалась в своем страхе и отчаянии. Она требовала правды, но теперь, узнав ее, не представляет, как быть с Родой. Единственное утешение, которое удалось почерпнуть в этой правде, – что ее разум больше не терзают сомнения. И все же в данный момент ей хочется по-прежнему ничего не знать и, вопреки логике, верить, что существует хотя бы мизерная вероятность невиновности Роды.
Проблема, с которой они с Кеннетом столкнулись (ей эта проблема теперь знакома во всех подробностях, хотя муж пока ничего не подозревает), настолько сложна, что, кажется, не имеет приемлемого решения. В чем должны состоять будущие обязанности супругов по отношению к своему ребенку и к обществу, в котором они живут?
Кристин писала:
Закончив письмо, миссис Пенмарк положила его к остальным и заперла ящик. Давно рассвело, солнце стояло уже высоко. Кристин сварила себе кофе и пила его с потерянным, задумчивым выражением на лице, в то время как разум ее отчаянно барахтался в непрерывном круговороте мыслей… До чего глупо и самонадеянно допускать, что она в одиночку может принимать необходимые решения относительно ребенка, как будто только ее мнение имеет значение… Нет, они с Кеннетом несут общую ответственность за дочь, поровну деля скорбный груз. Когда командировка закончится и муж вернется к ней, они спокойно обсудят этот вопрос. Они поддержат друг друга и вместе решат, что им делать.
Но факт остается фактом: что бы ни натворила дочь, она их плоть и кровь, и ясно, что родителям следует защитить малышку от жестокого мира. Кристин не представляла, что испытает Кеннет, узнав о содеянном Родой, но что до нее самой, она будет до последнего отстаивать своего ребенка. Конечно, надо позаботиться и о безопасности окружающих; она будет постоянно наблюдать за дочерью, чтобы та больше никому не причинила вреда. Впрочем, пожалуй, нет смысла изводить себя, вновь и вновь возвращаясь к этой теме; вероятно, теперь, когда Кристин знает о Родиных преступлениях и Рода знает, что она знает, подобное не повторится. Но независимо от того, что представляет собой малышка сейчас и в кого превратится в будущем, ее необходимо защищать. Это неоспоримо. Долг матери – оберегать свое дитя. Каким чудовищем надо быть, чтобы предать и погубить собственное чадо? Об этом даже помыслить невозможно! В отчаянии замотав головой, Кристин пролила кофе на блюдце и горестно воскликнула:
– Что еще я могу сделать? Боже мой, что еще я могу сделать, кроме как защитить ее?
Миссис Пенмарк помыла чашку и поставила на сушилку, после чего вернулась в гостиную и опять обратилась к материалам Таскера, хотя те вызывали у нее отвращение и ужас. Она говорила себе, что не желает прикасаться к статьям, но теперь, взявшись за них, чувствовала болезненную потребность продолжать чтение, оправдывая себя тем, что слишком долго жила в неведении. Возможно, загляни она правде в глаза пораньше, ей удалось бы и лучше, и гораздо скорее понять Роду. И все же подсознательно Кристин понимала, что ее поверхностные оправдания справедливы лишь отчасти, что они не раскрывают самого главного, ведь сколько молодая женщина ни убеждала себя, что больше ничего не хочет знать, сейчас она углубилась в криминальные материалы с невольным рвением, точно предчувствовала, что при настойчивости одно из дел способно не только пролить свет на тайну души дочери, но и прояснить многое из того, что сокрыто самой Кристин. Тихонько вздохнув, миссис Пенмарк прилежно приступила к чтению в поисках того самого дела, которое ей пока еще не попалось.