Уильям Ходжсон – Тварь среди водорослей (страница 3)

И никуда, опять же, не делся в этой истории терпкий морской дух, а море для автора, безусловно, всегда оставалось пограничной территорией, где человек вынужден смотреть в лицо своей смертности. Море – это лиминальное пространство, бросающее вызов всему, что человек думает о себе; и, столкнувшись с последствиями этого унизительного разоблачения, человек вынужден укрепить, перестроить себя – мудро и целенаправленно. Окрыленный мечтой о преодолении семи морей юнга Ходжсон слишком рано съел те самые семь футов соли, но не позволил опыту себя сломить. Его истории позволяют заглянуть в суть проекта несломленности: всегда есть страх неудачи, красота нередко граничит с кошмаром, невинность – с пороком; но даже до Земли Обреченных, где царят хаос, разочарование и порок, нет-нет да и дотянется спасительный луч сокровенного света – и напомнит о том, что борьба за себя не напрасна.

Спасательные шлюпки «Глен-Каррига»

Повесть о невероятных приключениях моряков, выживших в крушении торгового судна «Глен-Карриг», ставшего жертвой жестокого рока в далеких Южных Морях, рассказанная в 1757 году потомственным дворянином сэром Джоном Винтерстроу своему сыну Джеймсу Винтерстроу, а затем, согласно его воле, от руки и в надлежащей форме записанная Уильямом Хоупом Ходжсоном.

Madre Mia

Матери моей посвящается

Пусть говорят: твои черты утратили былую красоту. Пусть молодость твоя теперь одно лишь грустное вчера; Вчера, способное, как яркий аромат цветов, В себе хранить полет мечты и сладость снов. О, годы, годы! Как лихие кони, они промчались над тобой, Укрыв мантильей прожитых невзгод, посеребрив почтенной сединой. А между тем все также звонок голос твой. Такое как могло произойти, Что волос твой почти утратил яркий черный блеск, Морщины тронули чело, подобное челам античных фресок, Чью чистоту ничто не смеет волновать, Не нарушая благостный покой; Коснулись, словно золото зари вечерней? Иль это ветер смурый стремительно пронесся над рекой? Твои глаза! В них свет души твоей сияет, как кристалл, Подобно величайшим чудесам, Так искренно, Как чистая молитва, Стремящаяся ввысь из глубины, Из сердца, к Небесам.

Глава 1

Земля Обреченных

Пять дней мы шли на шлюпках, и за все это время – ни намека на землю впереди. Но вот, утром шестого дня, боцман, что командовал одной из наших шлюпок, как закричит, что видит далеко по левому борту сушу; но уж больно та была далека от нас, сразу и не различишь – то ли земля, то ли облако утреннего тумана. Тем не менее, поскольку в наших сердцах начала разгораться слабая искра надежды, мы налегли на весла, отринув усталость. Примерно через час мы уже точно знали: перед нами действительно земля, а если говорить точнее, какой-то низкий берег.

Было уже, наверное, немного за полдень, когда мы подошли на своих шлюпках настолько близко, что смогли определить, какого рода ландшафт нас ожидает. Тогда-то мы и поняли, что перед нами – невероятно пустынная, необитаемая земля. Такой она мне тогда показалась – ведь, несмотря на там и сям проглядывавшие островки какой-то странной растительности, я нигде не видел ни высоко растущего дерева, одни только зачахшие кустарники. Едва ли вообще мне приходилось видеть где-либо и когда-либо зелень, похожую на ту, что предстала нашим глазам!

Насколько я помню, мы шли на веслах вдоль побережья, стараясь плыть как можно медленней, в поисках хоть какой-нибудь мало-мальски гостеприимной заводи. Не могу сказать, сколько времени все это продолжалось, но мы не собирались сдаваться. В конце концов, мы ее нашли – илистое, заболоченное устье, в итоге оказавшееся эстуарием[10]; впрочем, мы про себя так и называли его «устье». Войдя в него, мы двинулись вверх, по извилистому руслу не то реки, не то залива – и все то время, что тихонько ходили вверх-вниз наши весла, внимательно осматривали оба берега, высматривая с надеждой место, подходящее для стоянки. Да куда там! Все берега крыла какая-то липкая вонючая грязь, и мы не отважились даже сунуться туда, как сначала нам всем хотелось – махом, лихо и с отвагой.

Поднявшись по течению неизведанного края примерно на милю, мы увидели на берегах те растения, что я заметил еще с моря – теперь, находясь в считаных ярдах от них, мы могли гораздо лучше их изучить. Так я сумел понять, что они представляли из себя: низкие деревца, к тому же еще и корявые, будто пораженные каким-то недугом. Лишь только подойдя к ним поближе, стало ясно: именно из-за слабых и болезненных ветвей я принял их за кустарник. Ветки, тонкие и мягкие по всей своей длине, провисали к самой земле, и каждую из них венчал единственный капустовидный плод – довольно крупный и набухший словно бы на самом конце побега.

Вскоре мы миновали скопления деревьев, и речные берега опять стали очень низкими. Я залез на банку[11], откуда мог обозревать окружающий ландшафт. Так мне удалось выяснить, что все пространство, насколько я мог охватить его взглядом, было сплошь утыкано протоками и затонами, иной раз весьма большими и широкими. Составив определенное впечатление об этом месте, я убедился в том, что вся эта частичка суши – не что иное, как сплошное болото, расположенное в низине. Да, что ни говори, а влипли мы в огромную лужу грязи, и от этого такое чувство тоски и безотрадности охватило мою душу, что захотелось отвести взгляд прочь. Видимо, трепет, зародившийся где-то глубоко в недрах моего существа, вызвала поразительная тишина, окружавшая нас – ибо, куда ни глянь, ни единого живого существа не попадалось на глаза. Ни птиц, ни растений – одни только недоразвитые уродливые деревца-карлики, малыми разобщенными рощицами произраставшие.

Когда же я полностью привык к окружающей меня обстановке, эта самая тишина начала казаться мне сверхъестественной и зловещей, ибо память моя не могла подсказать похожего случая, чтобы прежде доводилось оказаться в этаком царстве безмолвия. Все словно застыло перед глазами – ни единой, даже маленькой одинокой пичужки не видать было на хмуром небе. Сколько бы я не прислушивался, даже слабого крика морской птицы не доносилось до моего слуха. Ничего! Ни даже кваканья лягушек, ни плескания рыб. Казалось, будто мы угодили в некое зачарованное царство забвенья, поистине достойное называться Землей Обреченных.

Три часа без перебоя мы трудились на веслах; моря больше не было видно, равно как и места, куда могла бы ступить наша нога. Везде вокруг нас хлюпала грязь – то серая, то черная. Вот уж, поистине, бескрайняя, дикая пустошь, до отказа заполненная сырым тленом! Но мы упорно гребли, слепо надеясь наткнуться на какой-нибудь островок.

Затем, незадолго до заката, мы решили сделать передышку за веслами и перекусить, взяв немного из того, что осталось от нашего запаса. Пока каждый занимался своей порцией пайка, я смотрел на то, как солнце садится за горизонт, далеко, за бескрайним, необозримым болотом. Мне даже начали мерещиться какие-то странные, замысловатые тени. Они выступали откуда-то из-за моей спины и ложились на воду по левому нашему борту, ибо мы как раз сделали стоянку напротив островка с теми отвратительными и жалкими деревьями. Именно в этот момент, насколько удается вспомнить, я с новой силой ощутил, каким безмолвным и странным сказывается все вокруг меня. К тому же я ясно осознал, что все это отнюдь мне не мерещится. Также я заметил, что парням и в нашей шлюпке, и в шлюпке боцмана тоже как-то неспокойно на душе от столь унылого пейзажа – разговоры шли вполголоса, будто в страхе перед злостным нарушением обета тишины.

Но стоило мне начать мучиться поистине глубоким страхом перед изолированным безлюдьем этих помраченных равнин, до слуха нашего донесся звук, указывающий, что жизнь в этом захолустье все-таки есть. Первый раз я услышал на большом расстоянии от нас, где-то глубоко в тех землях, низкий всхлипывающий стон. Его нарастания и утихания были подобны вою дикого ветра, проносящегося сквозь огромную лесную чащу – но ветра и в помине не было. В следующий же миг странный звук замер в отдалении, и последовавшая за ним тишина всем нам сказалась еще более глубокой и неприятной; оглянувшись на товарищей в обеих лодках, я приметил, что многих сковало чуткое напряжение дичи, забредшей в угодья хищника. Целую минуту, кажется, никто не смел шелохнуться или обронить слово – а потом один из матросов разразился раскатистым смехом, выдающим зарождавшуюся в нем панику. Боцман отругал его и велел примолкнуть. В тот же самый момент опять раздался этот не то стон, не то безутешный всхлип – на сей раз откуда-то справа. Буквально через секунду, став громче и страшнее, звук повторился за нашими спинами – то, верно, отдалось эхо, а сам источник переместился в глубь залива. Я опять взлез на банку, намереваясь на этот раз лучше рассмотреть местность вокруг нас; да только вот берега стали заметно выше, да еще и растительность служила естественным экраном, загораживая обзор. Я взлез еще немного вверх – такое мое положение, по идее, могло дать мне возможность видеть гораздо дальше за кромку берега; взлез – и все равно ничего не смог углядеть.

Немного времени спустя завывание прекратилось, снова воцарилась мертвая тишина. Мы все сидели, затаив дыхание, в ожидании того, что последует дальше. Джордж, самый младший юнга, сидевший рядом со мной, подергал меня за рукав и спросил испуганным голосом, знаю ли я, что это все могло значить. В ответ я только покачал головой и хотел сказать, что ведаю об этом не больше его, но вместо этого, чтобы хоть немного успокоить бедолагу, сказал, что это, верно, ветер так воет. Не поверив мне, он только покачал головой – и впрямь, чего греха таить, никаким ветром тут и близко не пахло; штиль – он и есть штиль.