Уильям Ходжсон – Тварь среди водорослей (страница 10)

До сих пор боцман на меня не обращал внимания; я высунул свою голову из-под укрытия, а потом осмелел и вообще поднялся в полный рост. Вплоть до этого времени я мог лишь только исподтишка подглядывать в щелочку за тем, что творится снаружи, теперь же был рад слегка поразмять свои суставы; пока я находился в согбенной позе, у меня начали бегать мурашки по телу и онемели все конечности. Немного разогнав кровь, я снова сел в укрытие, но занял такую позицию, что открывала бы обзор в любом направлении до самого горизонта. Впереди (сейчас для нас это был юг) я видел, как огромная стена из туч поднялась на несколько градусов выше. В то же время красного свечения на небе стало чуть меньше, хотя и того, что осталось, с лихвой хватало, чтобы держать нас в страхе. Со стороны казалось, будто могучее море вздыбилось единой огромной волной, красной пенной шапкой на гребне достигая самого черного облака, и в любую минуту готово обрушиться вниз – и затопить весь мир.

В западной стороне тусклый алый диск солнца заволокло диковинной багровой пеленою, а на севере табун облачков, оторвавшихся от темного фронта туч, окрасился в нежно-розовые тона, обретя милый, вполне безобидный вид. В этот момент я заметил, что все море в северном направлении от нас превратилось в бескрайнюю бездну, горящую матово-красным пламенем. Нагромождения пронизанных молниями хлябей нависли, будто черные горы, над нею.

Не успел я налюбоваться этой преисполненной грозного величия картиной, как мы снова услышали далекий рев урагана; столь ужасный, что я не берусь даже его описать. Казалось, где-то далеко на зюйде яростно трубит гигантский мифический Левиафан. Прислушиваясь к реву, я особенно остро воспринял беспомощность наших крохотных суденышек, затерявшихся в безбрежных и пустынных пространствах. Звук между тем нарастал, и, с тревогой глядя в ту сторону, я вдруг заметил на горизонте яркую вспышку. Она походила на молнию или зарницу, но держалась на небе подозрительно долго – да и разве может простая молния бить от земли к небу? Тем не менее в том, что это действительно была молния, только очень уж необычная, сомнения у меня были небольшие, к тому же, после этого точно также из моря полыхнуло еще очень много раз, и у меня была возможность рассмотреть все более детально. И пока я за всем этим наблюдал, над нами неумолчно гремел гром, отчего становилось неимоверно страшно.

Затем, после того как солнце опустилось низко, до самой линии горизонта, наших ушей коснулся очень резкий звук – до того пронзительный, достающий до самого мозга костей. В тот же момент боцман начал что-то кричать хриплым голосом, бешено работая рулевым веслом и держа взгляд на какой-то точке, расположенной почти сразу по левому борту. Стоило самому мне посмотреть в том направлении, как я обмер. Море впереди скрылось в облаках крупитчатой белесой пены – шторм настиг нас. В следующее мгновение на шлюпку налетел резкий порыв холодного ветра, никак не навредив, ибо боцман успел развернуть наше суденышко под него. Стремительный порыв ветра прошел мимо, на короткое время наступило затишье, однако с этого момента все воздушное пространство вокруг нас содрогалось от непрекращающегося рева, настолько громкого, что, по мне, уж лучше бы я родился глухим. С наветренной стороны я увидел, как огромная стена воды бурлящим потоком обрушилась на нас, и опять услышал пронзительный визг, прорезывающийся сквозь рокот бушующих волн.

Боцман закинул свое весло под навес и начал закреплять парус над кормой, растягивая его над правым бортом так, чтобы вода не попадала в лодку. Он гаркнул мне в самое ухо, чтобы я провернул тот же номер над левым бортом. Если бы не предусмотрительность этого славного человека, как пить дать, лежали бы мы все сейчас в рундуке Дэви Джонса[25]. Лучше понять, что мы тогда чувствовали, можно, если представить, как клокочущая вода нескончаемыми тоннами обрушивается на ваши головы, укрытые прочным парусом, при этом неистово нанося по нему удары с такой силой, словно стихия поставила перед собой цель во чтобы то ни стало потопить нас. Я говорю «чувствовали» для того, чтобы как можно точнее описать то, что с нами тогда происходило, ибо, невзирая на рокот и вой разошедшейся стихии, мы не слышали ни единого звука – ни единого! Даже раскаты грома, сопровождаемые сполохами молний, не доходили до наших ушей. Но через какой-то промежуток времени – может быть, минуту спустя – шлюпку начало ужасно трясти. Казалось, ее вот-вот разломает на мелкие кусочки. Из десятков щелей, образовавшихся в тех местах, где парус был плохо закреплен по кромке бортов, на нас хлынула вода. Стоит вот еще что отметить: аккурат тогда нашу шлюпку перестало мотать по огромным морским волнам. Произошло ли это по той причине, что после первого натиска шторма море понемногу успокоилось, или из-за обретения штормовой остойчивости[26] – ведать не ведаю; здесь мой рассказ больше полагается на чувства, чем на факты. А чувствовалось это так: ветер дул сразу во всех направлениях, пару раз мы почти проскребли по дну; стихия то питала к нам жалость, то наносила один коварный удар за другим… и не было тому конца!

Ближе к полуночи, как мне тогда показалось, на небе вспыхнуло несколько мощных, слепящих молний – настолько ярких, что их свет пробился сквозь два слоя паруса. Но безумные удары грома не коснулись слуха: рев шторма поглотил все звуки. Дважды за эту ночь шлюпка, готов поклясться, ложилась на борт с креном в добрые девяносто градусов – и все-таки какой-то милостью удавалось ей не перевернуться и не забрать слишком много воды. Натянутый над нашими головами парус оказался достойной защитой. Набравшись духу, я подполз к месту, где обосновался боцман, и сквозь свист и гвалт шторма, стихающий лишь на короткие мгновения, прокричал ему в самое ухо: не знает ли он, угомонится ли этот шторм вообще когда-нибудь. В ответ боцман кивнул, и я почувствовал, как во мне снова оживает надежда; приободренный этой радостной вестью, я испытал приступ волчьего голода и поспешил утолить его тою пищей, какую сумел в царящей суматохе отыскать.

Где-то после полудня из-за туч неожиданно выглянуло солнце. Свет, просеянный сквозь вымокшую парусину, казался довольно угрюмым, но мы от души радовались ему, полагая, что теперь непогода пойдет на убыль. Боцман, позвав меня на помощь, выдернул рядок гвоздей, каковым мы накануне закрепили задний конец парусинового чехла, сделав отверстие, дающее обзор. Что же творилось кругом? Выглянув из-под навеса, мы убедились, что воздух все так же полон летящей пены и брызг, превращенных ветром в подобие смерча; не успел я рассмотреть что-то еще, как высокая волна залепила мне такую славную пощечину, что я подавился соленой водой и схоронился назад под навес. Отплевавшись, я снова просунул голову в проделанное нами отверстие – и воочию узрел творившийся кругом ужас. Наша шлюпка то и дело взмывала на гребень очередной высокой волны и на несколько мгновений замирала, застревая в облаке брызг и пены, на высоте во много футов; в следующую секунду – падала и с кружащей голову скоростью неслась по пенному склону волны вниз, где ее уже подхватывал следующий могучий вал. Временами, когда набегающая волна подбрасывала нас на самый свой пик, наша лодка хотя и взмывала ввысь, словно невесомое перышко, вода все равно бурлила вокруг и старалась залить сверху, остепеняя наше удальство и загоняя всех под навес. Стоило ослабить хватку на ткани, как ветер начинал жестоко трепать парус, закрепленный над нашими головами. Причем, помимо того, что нас носило по волнам, как щепку, сам морской воздух был словно пропитан неимоверным ужасом. Ни на минуту не утихая, рокотал и свистел шторм, и кудрявые вершины просоленных водяных гребней безжалостно накатывали на нас под аккомпанемент завываний ветра, готового в одно мгновение вырвать последний вздох из слабой человеческой груди. Опыт такого рода, согласитесь, трудно облечь в слова – уж слишком они слабы. Даже память моряка спасовала, ухватившись лишь за череду взлетов-падений и ударов то в левый борт, то в правый; иначе как «симфонией ужаса» это не назвать, как по мне. Но все же мы спаслись – и мы, и та вторая шлюпка, о чьей судьбе я до поры вовсе не упоминал, слишком озаботившись собственной сохранностью. Джош вывел своих подопечных из шторма без потерь – по прошествии многих лет мне посчастливилось это узнать от него самого. Он рассказал мне о том, что после шторма их подобрал корабль, как раз возвращавшийся домой, в Англию, и доставил всех живыми и здоровыми в порт Лондона… но что же, спросите вы, произошло с нами?

Глава 6

Море, заросшее водорослями

Наверное, где-то около полудня мы начали понимать, что море уже так не бушует, и ветер, пусть все еще продолжал реветь, порядком стих. Когда волны опали у бортов нашей шлюпки, и водяные языки перестали трепать парусину, норовя пробраться под нее, боцман вызвал меня помочь освободить просвет над кормой. Управившись с этой задачей, мы высунули головы из-под натяжки, желая узнать причину столь нежданно обрушившейся тишины, не подозревая о том, что подплыли к некой неизвестной земле. Нам мало что удавалось разглядеть из-за диких бурунов, ведь море все-таки не успокоилось еще – хотя особых причин для тревоги у нас более не было, особенно если сравнивать эти буруны с теми, что трепали нас совсем недавно.