Уильям Фолкнер – Собрание сочинений в 9 тт. Том 5 (страница 17)
— Почему ж. Рискуете все форменные бланки израсходовать, — говорит Эб. — Если вам мало отхватывать по пять-шесть сотен долларов за раз, так чего ж вы у них больше мулов не ри-кви-зи-руете за один заход? А то написали бы приказ за генерала Смита, чтобы весь итиндантский обоз вам передал, с четырьмя, скажем, фурами новых ботинок. Или еще лучше — выбрали бы день, когда казначей к ним наезжает, и сочинили бы требованье на весь денежный фургон; тогда не надо бы и возиться нам после, искать покупателя.
Деньги были все новыми бумажками. Бабушка свернула их аккуратно и вложила в жестянку, висящую на шее на шнурке, но не стала прятать ту жестянку в вырез платья (а уж под кровать, под оторванную половицу бабушка при Сноупсе и тем более никогда ее не прятала). Она сидела, глядя на огонь, с жестянкой в руке и со шнурком на шее. Она вроде и не похудела и не постарела. И не то чтобы больной у нее был вид. Просто полностью бессонный.
— У нас есть ведь и еще мулы, — сказала бабушка, — да только вы не берете их. Есть больше сотни тех, которых вы отказываетесь…
— Именно отказываюсь, — повысил Эб голос до крика. — Нет уж! Конечно, я дурак, что вообще втесался в это дело. Но я еще не спятил, чтоб погнать тех мулов к янкам и объяснять там офицеру, что паленые места на стегнах — где вы с этим черномазым сводили клейма «США», — что это, мол, от постромок натертости. Да будь я прок…
— Достаточно, — сказала бабушка. — Вы ужинали?
— Ужи… — Эб смолк. Опять зажевал что-то. — Да, мэм, — сказал уже нормальным голосом. — Я поел.
— Тогда идите-ка домой, отдохните, — сказала бабушка. — В Мотстаун прибыл новый полк на смену. Ринго позавчера отправился туда разведать. Так что надо кончать изгородь — вскоре может понадобиться.
Эб перестал жевать.
— Прибыл? Хм. Из Мемфиса, наверно. И девятка эта мулов, наверно, с ними, только-только сбагренная.
Бабушка взглянула на него.
— Значит, продали вы их не три дня тому назад, а раньше, — сказала бабушка. Эб открыл было рот возразить, но бабушка продолжала: — Ступайте домой, отдыхайте. Вероятно, завтра вернется Ринго, и тогда сможете выяснить, тот ли это полк и те ли мулы. А я, возможно, даже выясню, сколько вам за них уплатили в полку.
В дверях Эб остановился, обернулся к бабушке.
— Ловки вы, что и говорить. Да уж. Снимаю перед вами шляпу. Самого Джона Сарториса за пояс заткнули. Он день и ночь мотается по округу с сотней бойцов вооруженных — и то еле-еле достает им кляч под седло. А вы сидите тут в хибаре с пачечкой паршивых бланков — и приходится вам уширять загон для помещенья одних только тех мулов, что не годятся покамест в продажу. А сколько вы уже продали янкам обратно?
— Сто пять, — сказала бабушка.
— Сто пять, — повторил Эб. — А за какую кругленькую сумму? — И, не дожидаясь ответа, отчеканил: — За шесть ты-сяч семь-сот два-дцать два доллара шесть-де-сят пять центов — это с вычетом доллара тридцати пяти центов, что я потратил на виски, на леченье того мула, что ужалила змея. (Цифры и впрямь катились у него кругло, как цельные дубовые колеса по сырому песку.) Год назад вы начинали с двумя мулами. Теперь их у вас сорок с лишним в загоне и вдвое столько же сдано в аренду под расписку. Да еще, считай, полсотни с гаком продано обратно янкам сто пять раз, на общую круглую сумму в шесть тысяч семьсот двадцать два доллара шестьдесят пять центов наличными, а завтра-послезавтра, как я понимаю, вы опять нацелились обратно ри-кви-зировать у них десяточек-другой.
Сноупс взглянул на меня.
— Малец, — сказал он, — когда вырастешь и сам захочешь зарабатывать, то не трать ты время, не учись ты на юриста или там кого. Скопи лишь мелочи немного и купи стопочку печатных бланков, все равно каких, и вручи твоей бабушке — вот ей, — и попроси у ней должность кассира, чтоб денежки считать, которые посыплются.
Сноупс перевел глаза опять на бабушку.
— Полковник Сарторис когда уезжал, то велел мне приглядывать, чтоб не обидел вас генерал Грант с прочими янками. А по-моему, не худо бы Эйбу Линкольну приглядывать, чтобы мисс Роза Миллард не обидела генерала Гранта. Наше вам всем почтенье и спокойной ночи.
Он ушел. Бабушка глядела на огонь, держа в руке жестянку. Но никаких шести тысяч долларов там не было. Там и тысячи не было даже. И Сноупс это знал, хотя поверить, я думаю, был не способен. Затем бабушка встала, посмотрела на меня спокойно. Нет, вид у нее не больной, а другой какой-то.
— Пожалуй, спать пора, — сказала она. Ушла за одеяло; колыхнувшись, оно опять повисло неподвижно с потолочной балки, и я услышал, как поднялась половица — это бабушка прячет жестянку, а затем скрипнула кровать — это бабушка, держась за спинку, опустилась на колени около. Когда бабушка подымется с молитвы, спинка опять скрипнет — и скрипнула, а к тому времени я разделся и лежал на тюфяке, и даже согреваться уже начал под холодным одеялом.
Назавтра пришел Эб Сноупс и помог нам с Джоби догораживать загон, и к обеду мы кончили, и я пошел домой в хибару. Уже почти входя, увидел, что Ринго на муле въезжает в аллею. Бабушка тоже его увидела — когда я вошел за одеяло, она уже, присев на корточки в углу, доставала из-под той половицы бумажную штору, скатанную трубкой. Развернула эту трубку на кровати; было слышно, как Ринго, спрыгнув с мула, орет на него во дворе, привязывает к бельевой веревке.
Бабушка выпрямилась, ждет, глядиФ на одеяло — и вот, колыхнув его вбок, вошел Ринго. И они с бабушкой заговорили, как два участника шифрованной игры-загадки.
— …й Иллинойский пехотный, — сказал Ринго. Подошел к развернутой на кровати карте. — Полковник Дж. У. Ньюбери. Восемь дней как из Мемфиса.
— Сколько голов? — спросила бабушка, глядя на него.
— Девятнадцать, — сказал Ринго. — Причем пятнадцать без.
Бабушка поглядела молча вопросительно, и он сказал:
— Двенадцать. Из той оксфордской партии.
Бабушка посмотрела на карту; Ринго тоже нагнулся над кроватью.
— Двадцать второго июля, — сказала бабушка.
— Да, мэм, — сказал Ринго.
Бабушка присела перед картой на чурбак. Оконная эта шторка одна только и нашлась у Лувинии; карту на ней нарисовал Ринго. Отец прав: Ринго смышленей меня — он даже рисовать наловчился, хотя в тот давний раз, когда Люш учил меня писать свое имя печатными буквами, Ринго и не сел к нам, отмахнулся; но рисовать стал моментально, стоило ему лишь взять перо в руки, — а ведь, как он сам признает, к рисованию у него нет склонности; но кому-то ж надо было сделать эту карту. А где врисовать города, показала ему бабушка. Она же и записывала меленько, как в нашу поваренную книгу, своим бисерным почерком у каждого города:
Смотрят на карту; свет из окна падает на седую бабушкину голову; Ринго наклонился, смотрит сверху. За прошедшее лето он вырос, он теперь выше меня — возможно, от развивающих тело разъездов по краю; все время он ездит верхом, выведывает о прибытии свежих полков с мулами; а на меня теперь смотрит снисходительно, как бабушка, — точно он не мне, а ей ровесник.
— Мы тех двенадцать продали всего только в июле, — говорит бабушка. — Итого остается лишь семь. И на четырех, ты сказал, клейма.
— Июль давно прошел, — говорит Ринго. — Теперь октябрь. Они уже не помнят. Да вы глядите сами… — Он ткнул пальцем в карту. — Мы этих вот четырнадцать взяли двенадцатого апреля в Мэдисоне, отправили в Мемфис и продали, а третьего мая вон тут в Каледонии[30] снова взяли всех четырнадцать плюс еще троих.
— Но Каледония и Мэдисон разделены четырьмя округами, — говорит бабушка. — А Моттстаун[31] от Оксфорда всего в нескольких милях.
— Ну и что, — Ринго ей. — Эти янки так заняты завоеванием, что не станут и присматриваться к плевому десятку или дюжине каких-то мулов. А если и признают этих мулов в Мемфисе, так уж это Эба Сноупса забота.
— Мистера Сноупса, — поправила бабушка.
— Ладно, — сказал Ринго. Посмотрел на карту. — Девятнадцать голов, и меньше двух суток пути. Всего сорок восемь часов — и они у нас в загоне.
Бабушка поглядела на карту.
— По-моему, так рисковать нам не следует. До сих пор мы были удачливы. Чересчур удачливы, быть может.
— Девятнадцать голов, — сказал Ринго. — Четырех в загон, а пятнадцать снанова продать янкам. Чтоб уж ровно двести сорок восемь конфедератских мулов вернуть с процентами и денежной лихвой.
— Не знаю, как и быть, — сказала бабушка. — Надо подумать.
Бабушка сидит тихо у карты, а Ринго не то чтобы нетерпеливо или терпеливо, а просто ждет, стоит на свету из окна, худой и выше меня ростом, и почесывается. Потом ногтем правого мизинца ковырнул у себя в передних зубах, поглядел на ноготь, цыкнул сквозь зубы и сказал:
— Пять минут уже продумали.
Повернул чуть голову ко мне:
— Доставай перо с чернилом.
Бланки хранятся у них под той же половицей, где и карта и жестянка. Не знаю, как и где Ринго раздобыл их. Но однажды вечером привез около сотни служебных бланков, и сверху на них напечатано: «Вооруженные силы Соединенных Штатов. Теннессийский военный округ». И тогда же привез эти чернила и ручку; я подал ему их, и теперь на чурбак сел уже он, а стояла над ним бабушка. У бабушки так и остался тот первый документ — приказ, оформленный для нас полковником Диком в прошлом году в Алабаме, — она хранит его в той же самой жестянке, и Ринго теперь до того навострился копировать писарской почерк, что сам полковник Дик, по-моему, не смог бы распознать подделку. Остается только вписывать нужный полк и то или иное число мулов, заранее высмотренных и одобренных Ринго, и ставить подходящую генеральскую подпись. Сперва Ринго непременно порывался давать подпись главнокомандующего Гранта — или президента Линкольна, коль скоро бабушка уже не разрешает Гранта. Она не сразу уяснила себе, что, на взгляд Ринго, нам, сарторисовцам, вести дела с кем-либо пониже главнокомандующего значит ронять себя перед янки. Но и Ринго понял наконец, что бабушка права, что надо всякий раз подумать, подпись какого генерала ставить и каких реквизировать мулов. Теперь у нас в ходу генерал Смит, с которым Форрест каждый день сражается на мемфисской дороге; и Ринго никогда не забывает вставить про недоуздки, про веревку.