Уильям Фолкнер – Собрание сочинений в 9 тт. Том 5 (страница 16)

— Они хватились и вдогонку — и загородили переправу, — сказал Ринго.

Поворачивать поздно; уже к нам едут офицер с двумя солдатами.

— Я скажу им все как было, — говорит бабушка. — Мы тут неповинны.

Она сидит, опять уже прижав руку к груди, подавшись слегка назад, а другой рукой протягивая бумагу навстречу подъехавшим. Офицер плотный такой, краснолицый; оглядел нас, взял бумагу, прочел и принялся ругаться. Сидит на лошади, ругается, а мы смотрим на него.

— Сколько у вас не хватает? — говорит.

— Сколько у нас чего?.. — переспрашивает бабушка.

— Мулов! — кричит офицер. — Мулов! Мулов! Сундуки я, что ли, с серебром вожу или негров, перевязанных пеньковой веревкой?

— Сколько у нас… — лепечет бабушка, прижимая руку к груди и глядя на него; Ринго, пожалуй, первый понял, о чем спрашивает офицер.

— Пятьдесят недохвату, — сказал Ринго.

— Ничего себе, — сказал офицер. Опять выругался; повернулся с руганью к солдату. — Пересчитай! — говорит. — Так я и поверю им на слово!

Солдат считает наших мулов; мы сидим не шевелясь; даже не дышим, по-моему.

— Шестьдесят три, — говорит солдат.

Офицер смотрит на нас.

— Сто десять минус шестьдесят три — это будет сорок семь, — говорит. Выругался. — Подгони сюда сорок семь мулов! Живей! — Смотрит опять на нас. — Трех мулов захотели выжулить?

— Нам и сорок семь достаточно, — говорит Ринго. — Только вот кушать нам надо — в бумаге указано.

Мы переправились. Мешкать не стали; как только подогнали нам эскадронных мулов и на них сели женщины из числа пеших, тут же мы двинулись дальше. Солнце закатилось, но мы ехали без остановки.

— Ха! — сказал Ринго. — А теперь чья была рука?

Только в полночь остановились на ночлег. Бабушка, строго глядя — на этот раз не на меня, — сказала:

— Ринго.

— Я ж ничего не говорил сверх того, что в бумаге, — сказал Ринго. — Это ж бумага, а не я. Я просто сказал, сколько там недохвату до ста десяти. Я ж не сказал, что это нам их не хватает. Да и чего загодя молиться? Надо сперва домой довести их в целости. Теперь не отмаливаться главное, а вот чего делать со всеми вот этими неграми.

— Это так, — сказала бабушка.

Мы сварили и поели из того, что дал кавалерийский офицер; потом бабушка велела всем алабамским выйти вперед. Их оказалось примерно половина.

— Ну как, накупались уже в реках, набегались за янки? — спросила их бабушка. Стоят, переступают с ноги на ногу в пыли. — Или есть еще желающие бегать за их армией? — Стоят, молчат. — Так кого будете впредь слушаться?

Помолчали; один сказал:

— Вас, мисси.

— Ладно же, — говорит бабушка. — Так слушайте мои слова. Идите по домам. И не дай бог если услышу, что опять бродяжничаете. А теперь выстройтесь в очередь и подходите по одному за своей долей продовольствия.

Пока распределили и пока ушел последний алабамец, миновало полночи; когда мы двинулись в путь утром, то в основном уже на мулах, но были все ж и пешие; и теперь четверней правил Ринго. Он без всяких слов сел рядом с бабушкой и взял вожжи; и один только раз она сказала ему ехать потише. А позади на сундуках сидел теперь я и спал сидя; и днем проснулся оттого, что повозка стала. Мы как раз съезжали с холма на равнину, и я увидел их за полем — синемундирных конников числом до дюжины. Они нас не видят еще и рысят спокойно, а бабушка и Ринго глядят на них.

— Почти что не стоит возиться с такой мелочью, — говорит Ринго. — Одно только, что лошади получше будут мулов.

— У нас уже сполна сто десять, — говорит бабушка. — Сверх этой цифры бумага не требует.

— Что ж, — говорит Ринго. — Так едем дальше, значит?

Сидит, не отвечает бабушка, опять подалась как бы слегка назад, и рука на груди.

— Так чего будем делать? Решайте, быстро, а то ж уедут, — говорит Ринго и смотрит на бабушку; та молчит. Ринго привстал с сиденья, крикнул: — Эй!

Всадники оглянулись разом, увидали нас и резко повернули лошадей.

— Бабушка велит — сюда езжайте! — кричит Ринго.

— Не смей, Ринго, — шепчет бабушка.

— Что ж, — говорит Ринго. — Хотите, крикну, чтоб дальше себе ехали?

Она молчит, глядит не на Ринго, а мимо него — на двух янки, едущих к нам через поле, — и вся сжалась как бы, подалась назад, и рука прижата к платью на груди. Едут лейтенант вдвоем с сержантом; лейтенант по виду не намного старше меня с Ринго. Увидел бабушку, снял форменную шляпу. И она вдруг отняла руку от сердца — а в руке та бумага — и протянула лейтенанту молча. Лейтенант развернул, сержант через плечо в нее заглядывает. Потом сержант поднял на нас глаза, сказал:

— Тут пишется про мулов, а не лошадей.

— Мулов там до первой сотни, а последние двенадцать — лошади, — сказал Ринго.

— Проклятие! — выругался лейтенант по-девичьи. — Говорил же я капитану Боуэну, что не надо нас сажать на трофейных лошадей.

— Вы что же, отдаете им коней? — сказал сержант.

— А что еще мне делать? — сказал лейтенант с таким видом, будто вот-вот заплачет. — Сам ведь генерал наш подписал!

Так что теперь у нас пешком шло только человек пятнадцать — двадцать, а остальные все верхом. Поехали мы дальше. А солдаты стоят у дороги под деревом, и седла их с уздечками лежат рядом на земле. А сам лейтенант со шляпой в руке бежит рядом с повозкой, глядит на бабушку и чуть не плачет.

— Вам, — говорит, — встретятся войска, непременно встретятся. Пожалуйста, передайте им, где мы, и пусть пришлют нам что-нибудь — верховых лошадей или фуры. Не забудете?

— Тут назади, миль двадцать или тридцать, стояли ваши и хвалились, что у них три мула лишние, — говорит Ринго. — Но мы про вас скажем, если еще кого увидим.

Едем дальше. Впереди городок показался, но мы объехали его; Ринго даже не хотел исполнить просьбу лейтенанта, но бабушка велела остановить мулов и отрядила в город одного из негров передать про тех обезлошаженных солдат.

— Что ж, хоть одним едоком у нас меньше осталось, — сказал Ринго.

Поехали дальше. Ехали теперь быстро, меняя упряжку через каждые несколько миль; встречная женщина сказала нам, что мы уже в штате Миссисипи, и под вечер мы выехали на бугор, и вот они, печные наши трубы, торчат под косым солнцем, а за ними — хибара, и Лувиния нагнулась над корытом, а на веревке ветер колышет постиранное — яркое, мирное.

— Останови, — сказала бабушка.

Мы остановились — повозка, сто двадцать два мула и коня и так и не сосчитанные негры.

Бабушка медленно сошла, повернулась к Ринго.

— Слезай, — сказала бабушка; взглянула на меня. — И ты тоже. Потому что ты молча лгал.

Мы слезли с повозки.

— Мы лгали, — глядя на нас, сказала бабушка.

— Это бумага, а не мы, — сказал Ринго.

— В бумаге обозначено сто десять. А у нас здесь сто двадцать два, — сказала бабушка. — На колени.

— Но янки сами, еще до нас, украли их, — сказал Ринго.

— Но мы лгали, — сказала бабушка. — На колени. — И опустилась первая. Мы стояли у дороги на коленях все втроем, пока она молилась. Развешанная на веревке стирка мирно, ярко поколыхивалась на ветру. Лувиния уже нас увидала; бабушка еще не поднялась с колен, а та уже пустилась к нам по выгону бегом.

УДАР ИЗ-ПОД РУКИ

Когда Эб Сноупс погнал в Мемфис ту девятку мулов, Ринго, Джоби и я были заняты новой изгородью. Потом Ринго уехал на своем муле, и догораживать остались мы с Джоби. Бабушка спустилась один раз к нам в низину и оглядела новые звенья изгороди; они расширяли загон почти на два акра. Это было через день после отъезда Ринго. А вечером, когда я с бабушкой сидели у огня, вернулся Эб Сноупс. Он сказал, что выручил за мулов только четыреста пятьдесят долларов. То есть он просто достал из кармана деньги и подал бабушке, а та сочла их и сказала:

— Это выходит лишь по пятьдесят долларов за мула.

— Выходит так, — сказал Эб. — А если вы способны больше выручить, то милости прошу — следующую партию сами продавайте. Я уже признал, что в подметки не гожусь вам как добытчик мулов; возможно, я слаб тягаться с вами даже и как сбытчик мулов.

Он все время жевал что-то — табак либо ивовую кору, когда не мог достать табак, — и рубашку носил вечно без воротничка, а в военной форме его отроду никто не видел, хотя в отсутствие отца Сноупс любил распространяться о том, как он служил у отца в полку и какие дела они с отцом вершили. Но я как-то спросил отца об этом, и он удивился: «Кто? Эб Сноупс?» — и рассмеялся. И все же сам отец велел Эбу приглядывать за бабушкой в свое отсутствие, но одновременно велел мне и Ринго приглядывать за Эбом Сноупсом: Эб, дескать, все равно что мул — по-своему неплох, но, пока он в упряжке, за ним гляди в оба. В общем, однако, бабушка ладила с Эбом, хотя каждый раз, когда Эб сбывал в Мемфисе мулов и возвращался с деньгами, он заводил одну и ту же песню:

— Да уж. Легко вам говорить, мэм, сидя тут в безопасности. А я гони эту чертову скотину в Мемфис, без малого за сотню миль, и причем незаметно чтоб, а тут кругом Форрест со Смитом колошматятся[29], и того гляди напорюсь на патруль янки или наш, и всю скотину конфискуют к бесу вместе с недоуздками. А пригнал в Мемфис, в самую сердцевину вражьей армии, и веди продавай к итинданту, который каждую минуту может разглядеть, что тех же самых мулов купил у меня неполных тому две недели. Да уж. Легко говорить тому, кто, сидя тут на месте, богатеет и ничем не рискует.

— Вы считаете, что, добывая мулов у янки, чтобы снова снабдить вас товаром, я ничем не рискую, — говорит бабушка.