Уильям Фолкнер – Собрание сочинений в 9 тт. Том 10 (дополнительный) (страница 150)
— Кто ж такой? — спросил Маквилли. Нед снова откусил от своего ломтя.
— Кто сегодня жокей на том коне?
— Я, — сказал Маквилли. — Уж будто бы дядюшка Пассем и Ликург не сказали тебе, что я.
— А тогда ты лучше моего должен знать, — сказал Нед. — Садись, поешь, у дядюшки Пассема здесь на всех хватит.
— Премного благодарен, — снова сказал Маквилли. — Так, так, — сказал он. — Мистер Уолтер будет доволен, что опять этот самый Коппермайн. Мы было испугались, не пришлось бы какого нового уму-разуму учить. Ну, встретимся на старте. — И он ушел. Но я еще с минуту чего-то ждал.
— Почему ты так? — спросил я.
— Не знаю, — сказал Нед. — Может, нам это и не понадобится. Но ежели понадобится, мы уже свое сделали. Помнишь, утром я тебе сказал, беда с этими скачками, больно много в них лишнего припутано. Дорожка не наша, а чужая, и край чужой, да и конь — не то чтоб совсем чужой, но все ж таки одолженный, так что нам самим ничего тут не распутать. А значит, лучше всего добавить и от себя кое-чего лишнего. Вот мы сейчас и добавили. Тот конь у них чистопородный дутыш. Как ты думаешь, почему его не выпускают на настоящих скачках в Мемфисе, или Луисвилле, или Чикаго, а только здесь, на задворках, на самодельном деревенском кругу, против всякого, кто потихоньку просунется, вроде как мы? Да все потому, говорю тебе: я его прошлой ночью посмотрел и знаю — он слабак, из тех коней, что три четверти мили бегут во весь дух, но еще пятьдесят шагов — и ты опомниться не успеешь, а он уже с копыт долой. До нынешнего дня у этого парня…
— У Маквилли, — сказал я.
— …у Маквилли только и было заботы, что сидеть на Акроне да голову ему повертывать куда нужно; он два раза взял верх и теперь в башку себе забрал, что дай ему случай — так он и Эрла Сэнди[88] и Дэна Пэтча[89] переплюнет. А мы ему сейчас мыслишку подкинули, и теперь у него в мозгах две мыслишки и одна к другой никак не приладятся. Так что подождем и поглядим. А пока ждем, ты иди вон за те кусты, ляг и поспи. Теперь слух уже везде прошел, народ начнет шляться туда-сюда, вынюхивать и высматривать, а там тебе мешать не будут.
Что я и сделал. Но спал не все время, слышал голоса, и мне не нужно было приподниматься на локте и подглядывать сквозь кусты, чтобы их увидеть: в тех же комбинезонах, без галстуков, в пропотевших шляпах, жующие табак, сидящие на корточках, медлительные, неразговорчивые, с непроницаемыми лицами оглядывающие лошадь. И все-таки спал, потому что Ликург уже стоял надо мной, мое время истекло, даже освещение было послеполуденное.
— Пора идти, — сказал Ликург. Возле Громобоя были только Нед и дядюшка Паршем; все остальные, вероятно, уже собрались у круга, и, значит, час был еще более поздний. Я ожидал увидеть Буна и Сэма и, возможно, Эверби и мисс Ребу. (Но не Бутча. О нем я даже не вспоминал; может, мисс Реба и вправду избавилась от него, спровадила в Хардуик или как там управляющий назвал вчера вечером город, откуда он явился. Я его начисто забыл, но теперь вдруг понял, что это спокойное утро означало.) Я спросил:
— Они еще не пришли?
— А им никто не говорил, куда приходить, — сказал Нед. — Нам Бун Хогганбек здесь не надобен. Ну, вставай. Поедешь на Громобое, проминку сделаешь. — Он подсадил меня; потертое седло было в безукоризненном порядке, в таком же безукоризненном порядке была потертая узда — часть военной добычи дядюшки Паршема (или кого-то другого), привезенная с
— Может быть, они ищут Отиса, — сказал я.
— Может, и так, — сказал Нед. — Не знаю, найдут или не найдут, но местечко для охоты на него самое подходящее.
Мы двинулись в путь, дядюшка Паршем и Нед шли вровень с головой Громобоя; тем временем Ликург должен был запрячь мула в двуколку, прихватить второго мула и поехать кружным путем, по дороге, если только ему удастся обнаружить в ней щель и втиснуться в нее. Потому что выгон возле скакового круга был уже забит: распряженные лошади и мулы, которые, поменявшись местами с фургонами, были привязаны к их задкам или стойкам; двуколки; верховые лошади и мулы, привязанные прямо к изгороди; и теперь мы, то есть я видел людей, белых и черных — рубахи без галстуков, комбинезоны, — уже кучу народа вдоль барьера и вокруг паддока. Потому что, не забывай, то были скачки домашнего производства, то была демократия, но не торжествующая — торжествовать может что и кто угодно, лишь бы его хрупкую невинность заботливо и неусыпно охраняли, и оберегали, и защищали, — нет, то была демократия в действии: сам полковник Линском, аристократ, феодал, сюзерен, даже не присутствовал. По-моему, никто понятия не имел, куда он делся. По-моему, никто этим и не интересовался. Он был владельцем одного из скакунов (кто владелец того, на котором сидел я, мне по-прежнему было неведомо), и пыли, которую нам предстояло топтать, и красивого белого барьера вокруг дорожки, и прилегающего выгона, расчерченного теперь фургонами и двуколками, и изгороди, целое звено которой только что разнесла в щепки чем-то раздраженная или испуганная верховая лошадь, но никто понятия не имел, куда он делся, никто не интересовался, не вспоминал его.
Мы направились к паддоку. Да, да, там был и паддок, было все, чему надлежит быть на настоящем ипподроме, кроме, как сказал Нед, трибун и киосков с пивом-виски, и вдобавок к этому была настоящая демократия: судьями выбрали ночного станционного телеграфиста и мистера Макдайармида, владельца вокзального буфета, о котором ходила легенда, будто он умел так тонко нарезать ветчину, что доходов с одного ломтика хватило всему его семейству на летнее путешествие в Чикаго, а распорядителем и стартером был собачий дрессировщик, он же охотник на перепелов, торговавший ими на рынке, недавно выпущенный до суда под залог из тюрьмы, куда попал за участие (делом или только присутствием) в убийстве, совершенном зимой на ближней винокурне; говорю тебе, свобода волеизъявления, и выборов, и частной инициативы предстала перед нами на этих скачках в самом своем незапятнанном виде. И нас уже ожидали Сэм с Буном.
— Не могу его найти, — сказал Бун. — Он вам, часом, не попадался?
— Кто не попадался? — спросил Нед. — Слезай, — сказал он мне. Другая лошадь уже тоже стояла там, по-прежнему беспокойная, по-прежнему не в форме, — так сказал бы я, но Нед, по словам Ликурга, сказал, что она чем-то напугана. — Ну, так чему Громобой?…
— Сволочной недоносок! — сказал Бун. — Ты же утром сказал — он притащится сюда.
— Может, еще что-нибудь затеял, — сказал Нед. Потом снова обратился ко мне: — Так чему этот конь научил тебя вчера? Ты уже сделал на нем два круга. Чему же он научил тебя? Вспомни. — Я изо всех сил стал вспоминать, но так и не вспомнил.
— Ничему, — сказал я. — Я только не пускал Громобоя скакать напрямик, когда он видел тебя, вот и все.
— А в первый раз с тебя ничего другого и не требуется. Держи его на поле, пусть себе скачет, и не тронь, оставь в покое: мы первый раз все равно проиграем, так что…
— Проиграем? — спросил Бун. — Какого дьявола?…
— Мне заниматься скачками, или, может, ты сам займешься? — спросил Нед.
— Ладно, — сказал Бун. — Но сдохнуть мне на месте, если я… — Потом сказал: — Ты говорил, этот пащенок…
— Ну, так я тебя по-другому спрошу, — сказал Нед. — Может, хочешь заниматься этими скачками, а я чтобы тот зуб искал?
— Идут, — сказал Сэм. — У нас уже нет времени. Давай ногу. — Он подсадил меня. Так что у нас не осталось времени на Недовы наказы и вообще ни на что. Но нам ничего и не понадобилось: нашей победой в этот раз (мы не выиграли, просто получили дивиденд, который, как оказалось впоследствии, окупил все убытки) мы были обязаны не мне и не Громобою, а Неду и Маквилли; я даже толком не понял, что произошло, узнал только потом. Из-за моей мизерности (факта неоспоримого) и неопытности (факта еще более неоспоримого), не говоря уже — из-за другой лошади, которая с каждой минутой становилась все менее управляемой, было оговорено и решено, что к старту нас подведут конюхи и отпустят не раньше, чем раздастся команда «Пошел!». Что мы и сделали (вернее, с нами сделали), и Громобой вел себя как обычно, когда Нед был рядом с ним и можно было тыкаться в его сюртук или руку, и Ахерон тоже вел себя как обычно (так я решил, хотя видел его до этого всего один раз), если кто-нибудь стоял у его головы, то есть вскидывался, брыкался, старался укусить конюха, и все-таки мы постепенно подходили к старту; до начала оставались секунды; мне уже казалось — я вижу, как распорядитель-убийца набирает воздух в легкие перед тем, как гаркнуть «Пошел!» — и тут произошло нечто непонятное, а именно:
— Держись! — вдруг сказал Нед, и мои руки, плечи, шея и прочие части организма хрустнули. Не знаю, что он пустил в ход — шило, свайку или просто зажатый в кулак гвоздь, — но Громобой прыгнул, подскочил, и стартер уже не заорал «Пошел!», напротив, он заорал:
— Стой! Стой! Тпру! Тпру! — что мы — Громобой и я — покорно исполнили, после чего смогли созерцать и конюха, все еще на коленях, все еще в позе, в которую его поставил Ахерон, и Ахерона, на полной скорости скачущего по кругу, и Маквилли, который неистово осаживал Ахерона, сворачивая ему шею на сторону. Но тот закусил удила, и хотя распорядитель с несколькими болельщиками бежали ему наперерез, чтобы вернуть на старт, они с таким же успехом могли вопить на Сэмов экспресс между двумя полустанками. И все-таки Маквилли постепенно справился с ним, но теперь это был уже вопрос вкуса — скакать ли по дорожке вперед или вернуться назад, дистанция была одинаковая; Маквилли (а может быть, Ахерон) выбрал первое, а Нед тем временем торопливо шептал у моего колена: