Уильям Фолкнер – Собрание сочинений в 9 тт. Том 10 (дополнительный) (страница 149)

— Привет, браток, — сказал Ликург. — На обеих. Мы думали, может, и вторая у вас.

— Как так? Разве мистер Вантош не приехал?

— А он и не приедет, — сказал Ликург. — Сейчас Коппермайна другой белый на скачки выпускает. Мистер Бун Хогганбек. А этот белый парнишка — его жокей. Это Маквилли, — сказал он мне. Маквилли с минуту рассматривал меня. Потом подошел к двери в контору, открыл ее, что-то сказал и посторонился, а из двери вышел белый мужчина («Тренер, — шепнул Ликург. — Мистером Уолтером звать») и сказал:

— Доброе утро, Ликург. Где, скажи на милость, вы этого коня прячете? Может, просто морочите нам голову? Признавайся.

— Нет, сэр, — сказал Ликург. — Его, верно, еще из города не привели. Мы думали, может, они у вас его поставили. Вот мы и пришли посмотреть.

— И от самого дома твоего отца сюда пешим ходом шли?

— Нет, сэр, — сказал Ликург. — Мы на мулах приехали.

— Куда же вы привязали их? Я никаких мулов не видел. Разве что выкрасили краской-невидимкой, как того коня, когда вывели его вчера утром из товарного вагона.

— Нет, сэр, — сказал Ликург. — Мы просто распрягли их и пустили пастись на лугу. А остаток дороги пешком прошли.

— Ну, в общем, раз вы хотите посмотреть коня, мы вас разочаровывать не станем. Выведи его, Маквилли, пусть разглядят как следует.

— Посмотрите на него для разнообразия спереди, — сказал Маквилли. — Жокеи Коппермайна всю зиму любовались акроновой задницей, а его перёд пока что никто не видел.

— Ну, так пусть этот парнишка начнет с того, что увидит, как он выглядит спереди. Как тебя зовут, сынок? Ты не здешний?

— Нет, сэр. Джефферсон, штат Миссисипи.

— Он приехал с мистером Хогганбеком, который выпускает Коппермайна на скачки, — сказал Ликург.

— А! — сказал мистер Уолтер. — Мистер Хогганбек его купил?

— Вот уж не знаю, сэр, — сказал Ликург. — Он выпускает Коппермайна на скачки. — Маквилли вывел лошадь. Вдвоем с мистером Уолтером они сняли с нее попону. Она была вороной масти, крупнее, чем Громобой, но очень нервная; когда ее вывели, она косила глазом, а когда рядом с ней кто-то делал движение или начинал говорить — прядала ушами и приподнимала заднюю ногу, словно собиралась лягнуть; мистер Уолтер и Маквилли успокаивали ее, что-то ей шептали, но все время были настороже.

— Ну, ладно, — сказал мистер Уолтер. — Напои Ахерона и отведи в денник. — Он пошел к выходу, мы — вслед за ним. — Не падайте духом, — сказал он. — Это же в конце концов всего только скачки.

— Да, сэр, — сказал Ликург. — Все так говорят. Премного благодарны, что позволили нам взглянуть на него.

— Благодарю вас, сэр, — сказал я.

— До скорого, — сказал мистер Уолтер. — Не заставляйте мулов ждать. Встретимся днем на старте.

— Не заставим, сэр, — сказал Ликург.

— Встретимся, сэр, — сказал я. Мы опять прошли мимо конюшен и дорожки.

— Помни, что тебе велел мистер Маккаслин, — сказал Ликург.

— Мистер Маккаслин? — не понял я. — Ага, ясно. — Но не спросил — почему велел? На этот раз, кажется, сам додумался. Но, возможно, не хотел поверить, что додумался, все еще не хотел поверить, что в одиннадцать лет можно так быстро двигаться по утомительному пути утраты иллюзий, а вопрос «почему?» означал, может быть, признание, что додумался.

— Та лошадь в плохой форме, — сказал я.

— Она напугана, — сказал Ликург. — Так говорил мистер Маккаслин вчера ночью.

— Вчера ночью? — спросил я. — А я-то думал, вы на дорожку ходили смотреть.

— А чего ему смотреть на нее? — сказал Ликург. — Дорожка не скачет. Он на лошадь ходил смотреть.

— В такой темноте? — спросил я. — А у них что — ни сторожей, ни запоров, ничего нет?

— Ежели мистер Маккаслин что замыслит, уж он это сделает, — сказал Ликург. — Будто ты до сих пор сам этого не знаешь. — Так что никто, то есть я не поглядел назад. Мы дошли до нашего святилища, где в пятнистой тени Громобой, я имею в виду — Коппермайн, и два мула били копытами и обмахивались хвостами, а Нед сидел на корточках возле седла дядюшки Паршема, и напротив через ручей сидел еще один человек, тоже негр; мне показалось, я уже где-то видел его, встречал и даже почти узнал еще до того, как Нед сказал мне:

— Это Бобо. — И все стало на свои места. Он тоже звался Маккаслином. этот Бобо Бичем, родственник Лукаса — Лукаса Квинтуса Карозерса Маккаслина Бичема, который, как говорила бабушка — а она знала это со слов своей матери, — по внешности (да и по характеру тоже, заносчивому, ослино-упрямому и невыносимому) весь уродился в старика Люция, не считая разницы в цвете. Бобо был очередным бичемским отпрыском, которого растила не мать, а тетушка Тенни, пока три года назад зов внешнего мира не пересилил всего остального и он не удрал в Мемфис. — Бобо раньше работал на человека, который раньше был хозяин Громобоя, — сказал Нед. — Пришел поглядеть, как он будет скакать сегодня. — Значит, теперь все было в порядке и с тем последним, что еще продолжало мучить нас, то есть меня: Бобо, конечно, знал, у кого машина. Скорей всего, у него-то она и была. Но, конечно же, этого не могло быть, иначе Бун и Нед попросту забрали бы ее у Бобо, и тут я вдруг понял — не могло быть только потому, что я не хотел, чтобы так было; будь у нас возможность вернуть машину, коротко и ясно сказав Бобо — а ну, приведи ее, да побыстрее, — что, в таком случае, мы делаем здесь? И зачем все наши беспокойства и волнения? Зачем было, таясь, вести ночью на станцию по мемфисским трущобам укрытого попоной Громобоя? Зачем, бессовестно играя на чьем-то женолюбии и чьем-то кумовстве, красть у железнодорожной компании ни много ни мало как товарный вагон и перевозить потом коня в Паршем, не говоря уже обо всем остальном — о вынужденном сообщничестве с Бутчем, о Миннином зубе, о вторжении в дом дядюшки Паршема и поругании этого дома, о бессонных ночах, и (да, да!) о тоске по дому, и (опять-таки я о себе) о невозможности даже сменить белье? Зачем все усилия, и старания, и жульничества, цель которых — устроить скачки, и выпустить на них какую-то чужую лошадь, и вызволить таким манером автомобиль, который, во-первых, мы не имели права уводить, а, во-вторых, могли бы вернуть, просто-напросто послав за ним молодого негра, выросшего в нашем доме? Понимаешь, что я хочу сказать? Если победа на сегодняшних скачках не главная ось событий, если мы с Громобоем не единственная спасительная преграда между Буном и Недом с одной стороны и гневом деда (а может, и его карающей рукой) — с другой; если даже без выигрыша на скачках, да и без самих скачек Бун и Нед все равно могут вернуться в Джефферсоп (единственное место на земле, где Нед был у себя дома, единственная среда, где Бун способен был выжить), вернуться как ни в чем не бывало и начать все сызнова, будто и не уезжали, — значит, сейчас мы прикидываемся друг перед другом, как мальчишки, которые играют в разбойников. Но знать, где сейчас этот автомобиль, Бобо вполне мог, это было допустимо, честно: он же свой человек. Я так и сказал Неду.

— Я тебе уже говорил — перестань ты морочить себе голову из-за автомобиля. Я же обещал — придет время, займусь я автомобилем. У тебя без него есть о чем подумать, у тебя скачки на носу. Мало тебе этого, что ли? — Он обратился к Ликургу: — Все правильно?

— Пожалуй что так, — сказал Ликург. — Мы не оборачивались, не смотрели.

— Наверное, так, — сказал Нед. А Бобо уже испарился. Я не заметил, не услышал — он испарился, и все. — Принеси банку, — сказал Нед Ликургу. — Самое время подзакусить, пока мы здесь еще в тишине и покое. — Ликург принес жестяную банку из-под сала, прикрытую чистым кухонным полотенцем; в ней были ломти кукурузного хлеба, переложенные кусками жареного мяса. Такая же банка с пахтаньем охлаждалась в ручье.

— Ты утром поел? — спросил меня дядюшка Паршем.

— Да, сэр, — сказал я.

— Тогда много не ешь, — сказал он. — Пожуй хлебца, запей водой, и все.

— Вот это правильно, — сказал Нед. — На пустое брюхо легче ездить. — Он отломил мне кусок хлеба, и мы все уселись на корточки в кружок возле дядюшки Паршема, а обе банки поставили в середку, и тут на берегу за нами раздались шаги и сразу же голос Маквилли:

— Доброго здоровьечка, дядюшка Пассем, привет, почтеннейший (это Неду). — И он подошел к нам, уже (или еще) глядя на Громобоя. — Угу, значит, все-таки Коппермайн. Эти парнишки перепугали нынче утром мистера Уолтера, он подумал, вдруг какой-нибудь другой конь. Кто его выпускает, ты, почтеннейший?

— Зови его мистер Маккаслин, — сказал дядюшка Паршем.

— Хорошо, сэр, — сказал Маквилли. — Мистер Маккаслин. Ты его выпускаешь?

— Белый выпускает, мистер Бун Хогганбек, — сказал Нед. — Мы как раз его поджидаем.

— Жаль только, что поджидаете с этим самым Коппермайном, а не с другим конем, чтоб Акрону было с кем потягаться, — сказал Маквилли.

— Я и сам так говорил мистеру Хогганбеку, — сказал Нед. Он дожевал хлеб. Не спеша взял банку с пахтаньем, не спеша отпил. Маквилли внимательно смотрел на него. Нед поставил банку на землю. — Садись, поешь чего-нибудь, — сказал он.

— Премного благодарен, — сказал Маквилли. — Я уже поел. Может, поэтому мистер Хогганбек и подзадержался, что ищет другого коня?

— Уже поздно искать, — сказал Нед. — Хочет не хочет, а выпускать придется этого. Вся загвоздка в том, что тут только один человек и понимает, что это за конь, но он-то и не позволит ему скакать сзади. Этому коню не по душе скакать впереди. Он одного хочет — скакать впритирку за чужим хвостом, пока не увидит финиша, не увидит, что ему есть куда спешить. Я еще не видел его на скачках, но побьюсь об заклад — чем медленнее скачет другой конь, тем больше этот старается его не обогнать, не остаться без компании, пока не увидит финиша, не догадается — это же, мол, скачки и, значит, есть куда спешить. Кто хочет его побить, тот должен помнить одно — не раззадоривать его, пусть додумается, что он на скачках, когда уже будет поздно. Когда-нибудь кто-нибудь оставит его так далеко позади, что он испугается, и уж тогда берегись. Но не на этих скачках. Вся загвоздка в том, что понимает это здесь один-единственный человек, и не тот, кому бы надо.