Уильям Фолкнер – Москиты (страница 9)

– Прошу прощения, – сказал он, резко коснувшись незнакомца, второй резко обернулся.

– А, вот и он, – сказал незнакомец. – Привет, Гордон, мы с Джулиусом тебя искали.

– Да?

Неприветливая фигура Гордона нависала над мужчинами, казавшимися коротышками на его фоне. Фэйрчайльд снял шляпу и протер лицо носовым платком, затем принялся им обмахиваться, энергично и раздраженно.

– Я ничего не имею против жары, – сказал он томно. – Вообще-то она мне даже нравится. Я, как старая беговая лошадь, очень вынослив, но когда наступают холода, мышцы сводит, а кости болят, куда уж мне тягаться с молодежью. Но четвертого июля разогретые горячим солнцем мышцы становятся куда сговорчивее и старые кости больше не напоминают о себе – тогда я ни в чем им не уступаю.

– Ну? – повторил Гордон, из темноты вглядываясь в их лица.

Еврей вынул сигару.

– Завтра на реке ожидается чудесная погода, – сказал он.

Какое-то время Гордон нависал над ними, словно большая туча, пока наконец не опомнился.

– Пойдемте внутрь, – неожиданно приказал он и протянул ключ к двери, отталкивая еврея в сторону.

– Нет, нет, – быстро возразил Фэйрчайльд. – Нам некогда. Джулиус напомнил, зачем мы здесь. Всего лишь хотели тебя уговорить на завтрашний круиз на яхте миссис Морье. Мы встретились с Тал…

– Уговорили, – прервал их Гордон. – Я еду.

– Это прекрасно! – горячо поддержал Фэйрчайльд. – Думаю, ты не пожалеешь. Путешествие может оказаться весьма приятным, правда, Джулиус? – добавил он. – Кроме того, так ты сможешь от нее отделаться раз и навсегда, одна поездка и она от тебя отстанет. В конце концов, нельзя же разбрасываться людьми, у которых полно еды и автомобилей, так ведь, Джулиус?

Еврей согласился:

– Если уж находиться в окружении людей (чего ему в его в положении никак не избежать), то пусть это будут личности с собственными закусками, виски и автомобилями, и хорошо, если они будут глупыми: чем глупее, тем лучше.

Он поднес спичку к сигаре.

– Но долго он в ее обществе не протянет. Соскочит даже быстрее, чем ты, – сказал он Фэйрчайльду.

– Думаю, ты прав, но на его месте я бы держал ее при себе, если не можешь оседлать лошадь, тогда держи ее в стойле на всякий случай, пройдет время, глядишь, и выменяешь ее на что-то полезное.

– На форд, например, или радио, – заметил еврей. – Но сравнения у тебя весьма ретроградные.

– Ретроградные? – удивился его собеседник.

– Только о лошадях и толкуешь, – пояснил он.

– О, – фыркнул Фэйрчайльд. – Ну хорошо, пусть будет форд, – добавил он, вздохнув.

– Лично я бы поставил на радио, – почтительно отозвался собеседник.

– Ой, заткнись, – Фэйрчайльд водрузил свою шляпу на место, затем обратился к Гордону. – Значит, ты с нами?

– Да, я с вами, может, зайдете?

– Нет, нет, не сегодня. Я ведь уже бывал у тебя, помнишь?

Гордон не ответил, его огромная голова глядела на них из темноты.

– Я позвоню ей и попрошу завтра прислать за тобой машину, – сказал Фэйрчайльд и немного погодя добавил. – Пойдем, Джулиус. Я рад, что ты передумал. Спокойной ночи. Пойдем, Джулиус.

Они перешли улицу и оказались на площади. Стоило им пройти через ворота, как их тут же атаковали: их подстерегали под каждым листиком, каждым стебельком, одержимые маниакальным азартом, на них набрасывались исподтишка.

– Господь всемогущий! – воскликнул Фэйрчайльд, остервенело обмахиваясь платком. – Пойдем к причалу, главное – не столкнуться с моряками.

Он ускорил шаг, а за ним, не выпуская изо рта тлеющую сигару, семенил еврей.

– Забавный парень, – заметил еврей.

Они остановились, пропуская троллейбус. Пристань и склад вместе составляли безупречный прямоугольник, над ним под тупым углом возвышались две стройные мачты. Они прошли между двумя мрачными зданиями, затем снова замерли, провожая взглядом маневренный локомотив, остановивший бесконечный поток автомобилей.

– Ему просто необходимо сменить обстановку, выйти, так сказать, из образа, – заметил Фэйрчайльд. – Нельзя быть художником двадцать четыре часа в сутки, так и свихнуться можно.

– Ты бы точно не смог, – уточнил собеседник, – но ты и не художник. Где-то внутри тебя живет неуверенный в себе стенографист, готовый осчастливить человечество cвоими талантами, но снаружи ты ничем не отличаешься от других. Ты превращаешься в художника лишь когда рассказываешь о судьбах людей, но Гордон – совсем другое дело. Не кромсание камня делает его художником. Таким, как он, тяжело заводить знакомства. Другие художники слишком заняты самолюбованием, обычных людей вряд ли заинтересуют его проблемы, а значит, ему ничего не остается, как стать мизантропом или вовлекать своих родственников обоих полов в бесконечные беседы об эстетике. Особенно если он провинциал и живет за пределами Нью-Йорка.

– Ну вот, снова здорово, опять обижаешь наших друзей из латинского квартала, где твой патриотизм, как можно быть таким снобом? Даже собака не кусает руку, которая ее кормит.

– Штат кукурузников, – отозвался он, – вот он, голос Индианы. Вы, ребята, рождаетесь с патриотическим синдромом или солнце впечатывает вам его в шеи вместе с загаром?

– Между прочим, с территориальной точки зрения, у нас, северян, невыгодное положение, – приторно ответил Фэйрчайльд. Его собеседник без труда уловил нотки сарказма. – Земля – вот что мы действительно ценим, хотя и понимаем, что в жизни есть более важные вещи. А чего ты ожидал? Вот у твоих земляков все райские блага, сам знаешь.

– Я могу на многое закрыть глаза, но твоя мысль вульгарна, как неотесанное полено, – отозвался собеседник. – Сама идея, конечно, неплоха, но уж больно сырая, почему бы не отдать ее Марку Фросту, так сказать, на отшлифовку? Он бы ее причесал, срезал острые углы. Потом сможешь ею воспользоваться, если, конечно, он тебя не опередит.

Фэйрчайльд рассмеялся:

– Ну вот, считай, что тебя только что выперли из новоорлеанской богемы. Если что-то не устраивает – проваливай. Лично я всем доволен и отношусь к ней как к очаровательному легкомыслию, как…

– Как к деревенскому клубу, где вместо гольфа играют в крикет, – закончил за него собеседник.

– Да, – согласился Фэйрчайльд, – что-то вроде того.

Над их головами вырос торговый склад. Они вошли внутрь и их окружили призраки с разных концов планеты.

– Может, человеку, играющему в крикет, и не хватает сноровки, но что ты скажешь о людях, которые критикуют, вместо того чтобы играть самим?

– Ну, как и все вы, бессмертные, я просто выбрал себе увлечение и коротаю время в надежде узнать, как скоротать вечность, – ответил еврей.

Они прошли через склад и оказались на причале. Там было тише и прохладнее. Два автомобильных парома то уплывали, то снова возвращались, флиртуя друг с другом, как пара золотых лебедей, застрявшая в бесконечном и бестолковом периоде ухаживания. Река и берег ворочались во сне, сжимая друг друга в объятиях. Берег подрагивал, попутно вспыхивая своими крошечными огоньками, и казался далеким и бестелесным. Стало заметно прохладнее, и они снова натянули свои шляпы. Еврей вынул изо рта потухшую сигару и выбросил в реку. Тишина, вода, ночь беззвучно поглотили ее.

Первый день

10 часов

«Навсикая» лежала в маленькой бухте – милое создание, этакая почтенная дама с белым благородным фюзеляжем, с обшивкой из красного дерева и латуни и возвышающимся на носу флагом яхт-клуба. Со стороны озера дул сильный настойчивый ветер. Миссис Морье уловила в нем первые запахи моря и, водрузив на голову морскую фуражку, охваченная беспричинным экстазом, громко звенела и бренчала своей бижутерией. Две ее машины уже изрядно накатались и были готовы в любую минуту сорваться и снова проехать по второсортной дороге, покрытой щебнем, усеянной свежими следами кока-колы и миндальных батончиков, выдающими логово хот-догов и диетической колы. Ее переполнял восторг – идеальный день для отплытия, позади останется этот сожженный солнцем город. Морской бриз слишком силен и не позволит этой чертовой штуке светить на нее. Вскоре с веселой помпезностью и криком «Эй, на судне!» на борт ворвались ее гости. Каждый прихватил с собой баночку миндального крема и лосьон для загара. Издали послышался крик моряка, а на пристани тем временем собрались зеваки и с мрачным интересом наблюдали за происходящим.

Миссис Морье счастливо звенела и бренчала, нахлобучив морскую фуражку, и едва не лишилась чувств от возбуждения.

Гости собрались на верхней палубе, где стюард предусмотрительно расставил шезлонги. Все разодетые в цветастые одежды, подходящие для морских круизов: узорчатые ткани, яркие галстуки, открытые воротнички. Все предпочли свободный крой и насыщенные цвета, все, кроме Марка Фроста – призрачно-бледного юноши, который сочинил умное и загадочное стихотворение, уместившее в себя не то четыре, не то семь строк о том, какое мучение могут доставить проблемы с кишечником. Он надел тщательно выглаженный костюм из саржи, накрахмаленный воротничок. Позаимствовал у стюарда сигарету, нашел первый попавшийся предмет мебели и вытянулся на нем в полный рост. Мистер Талиаферро пристроился между миссис Уайсмэн и мисс Джеймсон. Все трое курили, разместившись на палубе. Фэйрчайльд в компании Гордона, еврея и румяного незнакомца, разодетого в плотный твид с тяжелыми чемоданами в руках, спустился вниз.