Уильям Фолкнер – Москиты (страница 8)

– Я лучший поэт в Новом Орлеане, – перебил его собеседник с мрачной воинственностью.

– Да-да, – поспешил согласиться мистер Талиаферро, – не хватает только скульптора, правда? – сказал он, обращаясь к еврею.

Еврей встретил его настойчивость добродушной улыбкой.

– Ну, – сказал Фэйрчайльд, поворачиваясь к нему, – что думаешь?

Еврей бросил на него мимолетный взгляд.

– Видимо, без Гордона нам не обойтись.

Фэйрчайльд снова одобрительно улыбнулся.

– Да, думаю, ты прав.

7

Официант принес Фэйрчайльду сдачу и, пристроившись рядом, терпеливо ждал, пока гости поднимались со своих стульев. Поймав взгляд Фэйрчайльда, мистер Талиаферро робко подался вперед и что-то тихонько прошептал.

– А? – бодро спросил Фэйрчайльд своим густым баритоном.

– Вы не могли бы уделить мне минутку? Нужен ваш совет.

– Надеюсь, не сегодня? – с опаской спросил Фэйрчайльд.

– Почему бы и нет? – сказал мистер Талиаферро извиняющимся тоном. – Всего несколько минут, если конечно у вас нет планов на вечер, – он многозначительно кивнул в сторону его приятелей.

– Нет, только не сегодня. Этот вечер я обещал Джулиусу.

Заметив, что мистер Талиаферро помрачнел, Фэйрчайльд добродушно добавил:

– Может, как-нибудь в другой раз.

– Да, конечно, – отчеканил мистер Талиаферро. – Как-нибудь в другой раз.

8

Машина урча показалась на аллее и, подъехав к дому, свернула за угол. Фонари, рассеянно освещавшие веранду, склонились над виноградником. Миссис Морье прошла через веранду и со звоном и бряцаньем распахнула стеклянные двери, а племянница метнулась в укромный уголок, украшенный ситцем, плетеной мебелью и разбросанными на столе пестрыми журналами. Ее брат расположился на диване. Без пальто, вооружившись столярной пилой, он склонился над чем-то в свете настенной лампы. У его ног образовалась небольшая груда опилок, самые цепкие прилипли к брюкам. Пила работала ворчливо и монотонно. Девушка пристроилась рядом, почесывая коленку.

Наконец он поднял голову.

– Привет, – сказал он апатично, – сходи в библиотеку и принеси мне сигарету.

– У меня вроде где-то была, – она проверила карманы льняного платьица, но ничего не нашла. – Где же она…

Она вывернула карман и вглядывалась в него, мгновение пребывая в замешательстве. Затем со словами «Ах да» сняла шляпку и вытащила из нее липкую сигарету.

– Там были еще, – рассуждала она вслух, обыскивая шляпу. – Нет, кажется, это последняя, бери, мне она все равно не нужна.

Протянув сигарету, она швырнула шляпу на стоявший позади диван.

– Осторожно! – выпалил он. – Только не сюда, она мне мешает. Другого места не могла найти? – он скинул шляпу с дивана на пол и взял сигарету, липкую и искромсанную, словно мочало. – Что ты с ней делала? Давно она у тебя?

Он чиркнул спичкой по бедру. Она присела рядом.

– Как продвигается, Джош? – спросила она и потянулась к странному предмету, лежащему у него на коленях. Это был деревянный цилиндр длиной около восьми сантиметров, что гораздо больше серебряного доллара. Не выпуская зажженную спичу из пальцев, он остановил ее локтем, угодив под самый подбородок.

– Я сказал, не трогай.

– Ладно, не заводись!

Она подвинулась, только после этого он вновь вооружился пилой, оставив горящую сигарету на плетеном диванчике, обозначив границу между ними. Тоненький столбик дыма поднимался в безветренное пространство, увлекая за собой едва уловимый запах горелого дерева. Она взяла сигарету, затянулась разок, затем снова положила на диван, но в этот раз убедилась, что не подпалит его. Пила работала порывисто и точно, острые зубья со скрипом въедались в поверхность. Снаружи у виноградников, окутанные неподвижной тьмой, монотонно возились насекомые. Мотылек, сумевший пробраться через проволочную стену, бестолково кружил у фонаря, то подлетая, то ускользая вниз. Она приподняла юбку и всмотрелась в расчесанный укус на загорелом колене. Пила судорожно взвизгнула и замерла. Он снова отложил ее. Цилиндр состоял из двух частей – одна вставляется в другую. Она скрестила ноги и наклонилась, стараясь рассмотреть. Наклонилась так близко, что он чувствовал ее дыхание на своей шее. Он с раздражением отодвинулся, и она наконец выпалила:

– Скажи-ка, когда ты уже закончишь?

Он поднял на нее глаза, а нож так и застыл в руке. Они были близнецами: ее челюсть казалась такой же мужественной, сколько его женственной.

– Да бога ради! – воскликнул он. – Оставишь ты меня когда-нибудь в покое? Уходи и поправь свое платье наконец. Тебе самой не надоело размахивать здесь своими ляжками?

Желтый негр в накрахмаленном жакете бесшумно свернул за угол. Почувствовав, что его заметили, он молча обернулся.

– Хорошо, – сказала она.

Он исчез. Они пошли за ним, оставив непотушенную сигарету, уносящую струйку дыма и запах паленой древесины в сонную безветренную высь.

9

Глупец, глупец, ты должен работать, это проклятье, проклятый забытый образ, причудливо пропотевший, простота линий так ловко вырвана из хаоса, что отраднее хлеба насущного, воплощение грез безумца, тело из хаоса, девственный юноша с душой, преданной, страдающей от насмешек погрязшего в утилитарности мира.

Склад и причал вместе составляют закрытый прямоугольник и больше ничего, никакой радующей глаз панорамы. Над ним угловатой тенью, контрастируя с ярким, но уже не столь неизбежным и безрадостным небом, выступают мачты, плоские, словно карточная колода. «Форма и утилитарность, – Гордон повторил про себя. – Или форма и риск, или риск и утилитарность». Внизу, на складе, окутанные беспросветным мраком, работали люди, они потели, копошились на полу, по которому только что с грохотом проехали грузовики. На них обрушилась целая палитра перезревших ароматов со всех концов земли: это и кофе, и смола, и пакля, и фрукты. Он шел, окруженный призраками, они проплывали мимо. Фюзеляж был забит до отказа. Очертания палубы и кормы выступали отчетливо и резко. Она возвышалась над всеми: мощная, совершенная конструкция, целиком поглощающая внимание. Невидимая река билась о фюзеляж, издавая непрерывный звук, убаюкивала, подобно морю, омывая причал. Берег и река причудливо изогнулись и прильнули друг к другу, словно спящие любовники. А где-то далеко напротив Пойнта, словно ворох догорающего пепла, сверкали софиты. Гордон остановился и наклонился через ограждение пристани, всматриваясь в водную гладь.

Звезды в моих волосах, звезды в моих волосах и в бороде, сам Христос своей рукой короновал меня звездами. И вот уже показались зловещие очертания Гефсиманского сада, слепленные мною из ничего, но разве я сопротивляюсь? Нет, нет! Словно слабое, трепещущее, порочное и плодовитое женское тело, тело, которое молча несет свое бремя, без радости и страданий.

Что бы я ей сказал? Глупец, глупец, у тебя столько работы! Но у тебя ничего нет, отвратительного, одержимого, нечистого, чтобы согреть твои проклятые кости, так пусть это будет виски, пусть это будут долото и молоток. Даже чертова белка держит свою клетку в тепле, давай же работай. Так Израфель, прячась за стогом сена, потрясенный человечеством, стал он огоньком, пляшущим над горящей спичкой, но его погасило крошечное белое чрево, где же это было, я однажды видел дерево кизил, не белое, но желтоватое, словно крем. Как поступишь ты с ее доселе неведанной тревогой, появившейся внезапно, как яркая вспышка, с этими двумя шелковистыми моллюсками, что так розовато и нехотя пробиваются под ее платьем. О, Израфель, навощи свои крылья девственной влагой ее бедер, позволь волосам задушить твое сердце.5 Глупец, глупец, проклятый и богом забытый.

Он запрокинул голову назад и расхохотался, громовыми раскатами нарушая безлюдную тишину. Мощной волной ударил этот хохот о стену, затем бесконечным потоком обрушился с причала, уносясь ко всем побережьям реки, пока не растворился без следа. С другого берега послышались его гулкие отголоски, но и они тоже вскоре исчезли. Он снова зашагал по мрачной, пропитанной смолой пристани.

Вскоре ему удалось пробиться сквозь мрачное бессмысленное однообразие стены, и она вновь обрела свою первозданную, нерушимую форму, четко выделяясь на фоне ярких городских красок. Он повернулся спиной к реке и вскоре оказался среди товарных вагонов, черных и угловатых, со смутными очертаниями они проносились мимо и вдруг оказывались далеко, гораздо дальше, чем казалось со стороны. Локомотив сверкал и задыхался, пульсируя стальными нитями, как перезревшие листья набухшими прожилками. Они расходились в разные стороны и подбирались к его ногам.

Луна висела совсем низко, потрепанная и слегка надколотая, как старая монета. И он зашагал дальше.

Шпили Кафедрального собора взмыли в горячую запредельную небесную высь, обогнав бананы и пальмы. Всматриваться через высокий забор Джексон-сквер – все равно, что заглянуть в аквариум. Всюду царит влажный, неподвижный, мутно-абсентный зеленый цвет, он переливается разными оттенками: от чернильно-черного до растушеванного жесткой кистью серебряного. Гранаты и мимозы блестят, cловно кораллы в морях без приливов. Окруженные мрачными сферическими огнями, что как раскаленные неподвижные медузы бесполезно висят в воздухе. А в центре, мигая влажными бликами, застыла статуя Эндрю.

Он шел вдоль стены, окруженный мрачными тенями. У дверей его поджидали две едва различимые фигуры.