Уильям Эйнсворт – Борьба за трон. Посланница короля-солнца (страница 73)
Брат Боклэр наклонился к своему соседу и сказал:
— Признайтесь, что более ловко нельзя выставить свою кандидатуру.
— Нельзя быть яснее этого. Но вот встаёт и начнёт говорить отец Монье.
Это был длинный, худой и бледный иезуит, с отвисшими губами, со складками на щеках и с выражением горького презрения на лице.
— Считаю долгом, братья, присоединить мои моления к вашим, чтобы побудить его высокопреосвященство, вавилонского епископа, принять на себя продолжение миссии, прерванной смертью г-на Фабра. Никто не может быть более влиятельным, величественным и властным представителем нашей Святой Матери Церкви, чем он. Однако если Провидению будет угодно внушить ему противоположное мнение и побудить его не подвергаться в такие годы утомлению и опасностям, ужасающую картину которых нам представили, то тогда осмелюсь успокоить его преосвященство, преподобного отца, настоятеля таврических капуцинов, который только что так великодушно вызвался пожертвовать собою. Как вы слышали, нашего дорогого брата озабочивает, что он не встретит достаточно затруднений, чтобы сделать своё дело достойным Бога и угодным Ему. Мне же, напротив, Бог внушил необходимость сказать ему, что его совесть несправедливо тревожится; задача будет столь трудная, что он, может быть, признает её невозможной, разве только явится необыкновенная помощь с Неба. Достопочтенный орден капуцинов создан для уединения, одиночества и умерщвления плоти; там умеют с энергией и мужественным красноречием проповедовать против пороков века. Вовлеките капуцина в борьбу с хитростью и лукавством дипломатии, его, простого и прямодушного, не созданного на увёртливые тонкости политики, и измерьте глубину затруднений, с которыми столкнутся его неопытность в пронырствах и его незнание казуистики. Я говорю то, что Провидение внушает мне, я говорю, что такому человеку придётся пробивать лбом непреодолимые препятствия и если при успехе его слава была бы велика, то его смелая попытка будет достойна удивления.
Брат Боклэр между тем продолжал выражать свои размышления:
— Нельзя лучше выставить превосходства иезуита над капуцином.
— Это — ловкое и вкрадчивое приглашение выбирать себя.
— Это довольно ясно.
Говорили ещё многие другие ораторы, и каждый мог мысленно удостовериться, что один и тот же закон управляет человеческими сборищами в академических залах Запада и в капитулах уединённых монастырей Леванта. Каждый защищал своё дело и требовал посольства для себя, прикидываясь, что требует его для соседа.
Вавилонский епископ сослался на свои годы и отклонил честь, которую ему хотели предложить, доверяя эту миссию. Тогда наступили большие затруднения, потому что прибегать к голосованию было бесполезно: каждый подал бы голос за себя. Решили бросить жребий; он достался отцу Монье, из ордена иезуитов. Епископ благословил его пред всеми и облёк властью принять в наследство миссию Фабра, во славу Бога и в пользу восточной церкви.
На его обязанности лежало вести безмолвное, подпольное наступление на Мари́ Пёти́; надо было уничтожить повсюду к ней доверие, опозорить её, пустить молву о её дурном поведении и отлучении от церкви, заставить все религиозные общины в Испагани наложить на неё запрещение и упрочить права церкви за счёт гнусных поступков и неполноправия этой ложной посланницы, которую восточные христиане имели нравственной обязанностью задержать и спасти, как заблудшую.
Все святые отцы провели день в монастыре; их длинные, тёмные силуэты прогуливались по белым монастырским галереям, по цветущим дорожкам, по крутому берегу, погрузившемуся в озеро; вечером они читали молитву на деревянных скамьях в освещённой свечами трапезной, ночью же ложились спать в кельях на полу, и брат Боклэр сожалел о мягком ложе своей комнаты. На другой день на заре была отслужена месса за успех миссии отца Монье, который выехал из монастыря один и рысцой отправился на своей маленькой кобылке среди горных кустарников, как тот добрый монах, которого ограбил Жиль Блаз, бросив ему взамен маленький мешочек с образками.
После смерти Жана Фабра Мари́ не колебалась относительно того, что ей предпринять. Как королева, которая носит титул правительницы во всё время несовершеннолетия наследника, она сообщила хану, что преемником Фабра естественно был его сын, что она предполагает продолжать с ним начатый путь и чтобы он остерегался клеветников, которые могут его ввести в обман и выдать себя за посланных французского короля.
Старый хан курил из серебряного кальяна, сидя на подушках у прохладного водоёма, когда его эчиагасси, или церемониймейстер, принёс ему это сообщение. Он был раздосадован, так как надеялся, что Мари́, не имея более полномочия, проведёт некоторое время возле него и будет менее жестока к его любви. Он тотчас же послал своего атамадулета, или первого офицера, просить Мари́, чтобы она пришла к нему; эту просьбу сопровождали корзины с розами и лимонными цветами, а также великолепный рубин. Хан присоединил к своему подарку ещё маленький палаш, украшенный каменьями, для Пьера.
Час спустя верблюд, окружённый телохранителями, остановился пред дворцовой дверью. Согласно правилам церемониала, за Мари́ вели двух лошадей, затем следовали четыре пеших прислужника, всадник, который вёз её кувшин с благовониями, и конюх. Среди отряда телохранителей находился ещё всадник, который вёз бутыль с табаком.
Из паланкина с красными шёлковыми занавесами вышла Мари́, вся в чёрном. Слуги, зная, как расположен к ней их господин, пали ниц при её проходе. Старый хан принял её с улыбкой, приказал подать цветы и варенья в золотых чашах, а затем оставить его наедине с Мари́.
Мари́ чувствовала себя сильной при эриванском дворе, где её красота завоевала сердца мусульман. Её безумно любил сын насхера, или председателя совета министров. Старый хан её обожал. Она решилась воспользоваться всеми этими симпатиями и начала разжигать уголья один после другого, не поджигая даже своего подола и прокладывая себе путь на крыльях любви.
Она ожидала, стоя пред старым ханом и устремив свои прекрасные глаза на это должностное лицо, которое она сделает орудием своего величия. Она раскинулась на толстых подушках, восхитительно хорошенькая в своей развевавшейся вуали и с слегка открытым воротом; её талья обрисовывалась сквозь мягкую материю; она была уверена в себе благодаря своим чарам, силе воли и неизбежному присутствию драгомана, который переводил ей зажигательное признание в любви старого хана.
Последний выразил, в каком он отчаянии от её решения уехать, и просил её, не может ли она отсрочить. Она была бы у него, как королева, он положил бы к её ногам все свои сокровища, и её жизнь была бы рядом наслаждений и празднеств.
— Если вы должны уехать, зачем вы приехали? — сказал хан. — Вы смутили голову и сердце старца, который знал женщин лишь по тем созданиям, которые живут в его гареме; вы божественны и обольстительны, и вы явились предо мной как видение из другого мира. Где я узнал бы такую женщину, как вы? Наши султанши — красивые и покорные, сладострастные и неподвижные рабыни, предметы удовольствия и отброса, которыми глаза гнушаются, когда чувственность удовлетворена... Но вы — восхитительная европеянка, вы — сама грация, ум, красота, весёлость, разум, подобие небесных гурий. Ваши взгляды сражают и покоряют сердца, как стрелы молнии, разбивающие самые старые дубы в лесах Ала-Гёзы, и, если вы уедете, моя жизнь будет пуста и нелепа, как поле, опустошённое симуном. Вы — солнце, которое греет мои окоченевшие члены; если вас более не будет здесь, я почувствую себя охваченным сырым холодом Грузии, от которого сабли в ножнах покрываются ржавчиной и ослабляется тетива лука; но в вашем присутствии я пропитываюсь нежным и благотворным теплом стран Ирак-Аджеми, где достаточно положить цветок на горлышко кувшина, чтобы предохранить вино от соприкосновения с воздухом.
— Мой знатный друг, — ответила Мари́, — я очень тронута вашим расположением, и, поверьте, оно мне делает честь. Но можно ли говорить о сердечных делах на другой день смерти любимого существа, которое было моей жизнью? Могу ли я вам дать большее доказательство моей дружбы, как оставаясь слушать вас, когда должна бы рассердиться и уйти?
— Это, моя красавица, приёмы и чувства, неизвестные нам в Персии и в которых я ни капли не понимаю, но они делают вас ещё более загадочной, непроницаемой и ещё более желанной.
— Это — удобный случай доказать мне свою любовь. Вы знаете, как важно для меня и для выгоды моего короля, чтобы Великий Софи принял из рук моего сына подарки и письма, которые мы везём. Эта блестящая честь вызывает зависть не у одного соперника: французский посланник в Константинополе употребил самую бесчестную уловку, чтобы нас задержать, и не остановился пред преступлением; с другой стороны, партия иезуитов порождает всевозможные затруднения и соперничества. Если вы меня любите, вы мне легко это докажете; вручите тотчас же моему сыну его паспорт и остерегитесь освобождать того, которого Мишель, проклятый агент Ферриоля, и отец Монье беспрестанно просят вас освободить.
Хан с неудовольствием улыбнулся.
— Но, позвольте, это будет дурная услуга делу моей любви, если я дам вам средства как можно быстрее удалиться от меня.