Уильям Эйнсворт – Борьба за трон. Посланница короля-солнца (страница 72)

Жак знал, что имя личности, когда его произносишь, роковым образом заставляет вздрогнуть и обернуться того, кому оно принадлежит. Он громко позвал:

— Сюфер!

Раб не сплоховал. Жак пустил вперёд лошадь и коснулся хлыстом плеча шпиона, сделав ему знак приблизиться. Последний не выразил ни сопротивления, ни удивления. Он распростёрся, как слуга, которому господин делает честь, отдавая приказания, и выжидал.

— Встань, — закричал ему Жак, — комедия напрасна; я тебя узнал, Сюфер, лазутчик Мишеля!

Раб казался так естественно изумлённым и так простодушно и забавно озадаченным, что Жак не знал, как и думать. Этот человек стал произносить со страхом непонятные слова на народном персидском языке и, казалось, ничего не понимал. Взбешённый и раздражённый Жак ударил его хлыстом по лицу.

— По крайней мере, если это Сюфер, — думал Жак, — он получил, что заслуживает. Так как он только раб, то это не вызовет последствий.

Он задумчиво возвратился на дорогу, которая вела к беседке, чтобы как можно скорее рассказать о приключе-

нии Жану Фабру и склонить его к крайней осторожности, в каком бы положении ни было дело.

Когда он приближался, то услышал шум и был поражён оживлением, царствовавшим в зале. Он поспешил и увидел странное зрелище. Среди смущённой челяди, суетившихся слуг и бестолково кружившихся прислужников, с трудом пробив себе путь, он увидел Жана Фабра, растянувшегося на полу поперёк опрокинутых кувшинов, рассыпавшихся груд плодов и в беспорядке разбросанных медных блюд. Он лежал с бледным лицом, помутившимися, безжизненными глазами, с слипшимися на висках волосами и бледною кожей, лоснящейся от холодного пота, выступившего каплями на ноздрях; его губы побелели. Обезумевшая Мари́, с развевавшимися волосами, стояла пред ним на коленях и поддерживала ему голову одной рукой, тогда как другой она наливала на губы умирающего каплями козье молоко. Флориза лежала на полу в обмороке, расшнурованная на попечении служанок с золотыми покрывалами; Альвейр, удручённый, оживлённо разговаривал со старым ханом, который дрожал от страха и волнения при мысли, что подозрения могут пасть на него. Он защищался, сильно возражая, и опровергал обвинение, которого никто и не произносил. Присутствующие чиновники тотчас же образовали почётный караул; цепь солдат сдерживала толпу и охраняла площадку, где происходило печальное зрелище. В одном углу Лизон прикрывала своей шалью голову маленького Пьера, заливавшегося горячими слезами, призывая отца. Доктор Робэн давал одному офицеру распоряжение тотчас же доставить ему ящик с его инструментами.

На полу на скатертях, обшитых галунами, цветы, корзины с плодами и графины с сиропами ещё ожидали пред шёлковыми подушками приглашённых.

Лишь только Альвейр увидел Жака, как поспешил к нему навстречу.

— Скорее идите, Жак. Большое несчастье — вашего дядю отравили!..

Хан прибавил с сильным жестом, выражавшим страх, который запрещает персам произносить слово «смерть»:

— Он отдал вам часть своей жизни!

Жак побледнел и ответил сухим и ясным голосом:

— Я только что видел Сюфера; он здесь, переодетый кухонным слугой.

— Вот откуда нанесён удар, — сказал Альвейр.

И, не дождавшись подробностей, он быстро повернулся к драгоману, приказывая ему перевести калантеру (чину вроде префекта) просьбу немедленно закрыть и охранить все выходы парка.

Он объяснил, что виновный известен и находится переодетым в толпе слуг. Разговор длился долго; драгоман с трудом переводил фразы, которые, благодаря волнению и поспешности, не легко было разобрать.

Между тем Жак поспешил к телу своего дяди. Мари́, вся в слезах, объяснила ему происшедшую драму: едва они дошли до почётных мест, как старый хан пожелал оказать честь своим знатным гостям и, согласно персидскому обычаю, поднял свой кубок; слушая приветственные слова главы, каждый взял тот кубок, что стоял пред ним. Фабр ответил несколькими словами, которыми уверил эриванского хана в своём глубоком расположении; он обещал в будущем союз и дружбу Персии с Францией и поднёс кубок к губам; вдруг он выскользнул из его пальцев; по лицу Жака разлилась бледность, его зубы защёлкали, обнажив дёсны, и он упал среди сумятицы, произведённой испуганными гостями. По всем этим признакам они признали действие неумолимого яда, название которого переходило из уст в уста:

— Гул сад самун! — цветок, отравляющий воздух.

XII

Монастырь отцов капуцинов стоял, прислонившись к горе над озером Урмия, на самой остроконечности полуострова Шаби, на котором продолжаются горные уступы снежных громад Ак-Дага до самого озера.

В это утро брат прислужник приводил всё в порядок в зале капитула. Он обметал пыль с полированного деревянного стола, глянцевитых кресел, распятия, висевшего на стене, и с нескольких рамок с священными изображениями, повешенными на гладкой выбеленной извёсткою стене, прорезанной тремя стрельчатыми окнами; через зеленоватые стёкла виднелся великолепный далёкий горизонт белых вершин Джело-Дага.

Когда прислужник положил на прежнее место толстые требники и зелёные реестры, когда он проверил, хорошо ли были отточены гусиные перья, есть ли чернила в чернильнице, достаточно ли блестят половые плиты и всё ли в порядке в низком, сводчатом зале, то, взяв свою метёлку из перьев, полотенце для пыли и лопаточку, вышел с довольным видом и отправился благодарить за это небо.

Вскоре после этого в глубине зала отворилась дверь, и между коричневыми рядами капуцинов прошли высшие лица и заняли почётные места. Выбритый, розовый, с короткими седыми волосами старец в фиолетовой мантии, председательствовавший в капитуле, был Пиду де Сент-Олон, вавилонский епископ, по происхождению француз. Его помощники и другие члены совета, чёрные иезуиты и коричневые капуцины с гладковыбритыми лицами, тихо и осторожно как бы скользнули на свои места вокруг стола.

Там были отец Монье, эрзерумский иезуит, накануне приехавший верхом; брат Боклэр и ещё настоятель таврических капуцинов, отец Рикар, отец Минэ из Нахичевани и некоторые другие довольно значительные представители французских миссий на Востоке.

Когда зал был полон, то, пока святые отцы, закусывая губы, придавали выражение суровости своим жирным лицам, двери зала заперли, и епископ, поднявшись, прочитал первые слова «Отче наш», повторённые всеми громко и раскатившиеся глухим шёпотом под белыми сводами. Снаружи лучезарное солнце освещало клумбы с цветами, разведёнными общиной.

Епископ тотчас же объяснил причину собрания. Он заговорил мягко, речисто, напоминая, что роль католической миссии состояла не только в распространении и охранении вероучения церкви, но также в согласовании защиты её выгод с делом расширения французского влияния.

— Мы находимся здесь в вихре столкновений всех честолюбий и всех алчных желаний; но, несмотря ни на что, наша нация остаётся самой значительной и уважаемой в этой далёкой стране. Теперь предстоит случай утвердить здесь наше могущество, захватить в руки важное дело и руководить самим нашей политикой. Его величество Людовик XIV послал к Великому Софи посланника с подарками и полномочием подписать выгодный торговый договор. Этот посланник только что внезапно умер. Его место свободно. За нами дело захватить эту миссию, и я хочу, дорогие сыновья, посоветоваться с вами об этом важном деле, о котором вы, впрочем, достаточно осведомлены.

Короткое молчание последовало за его словами; казалось, что можно было расслышать в глубине их сердец глухую работу честолюбий и алчных желаний, волновавших этих чёрных и коричневых отцов. Случай препроводить к Великому Софи подарки короля, искусно составить статьи договора и извлечь, быть может, некоторые выгоды для католического духовенства в Персии и для религиозного дела — значило добиться славы, самого блестящего будущего, отличия у святого отца, епископского клобука, уважения Ватикана и самого скорого и верного повышения. Но каждый боялся выдать свои тайные мысли, и все эти хитрецы, полуопустив веки, украдкой смотрели друг на друга, на вид бесстрастные и равнодушные, прикрывая тревогу своей души, горячо домогавшейся почестей, выражением полного отречения.

Первым заговорил настоятель таврических капуцинов:

— Дорогие братья, если душа даёт какое-нибудь право на первенство, то я охотно подчинюсь этому печальному преимуществу, чтобы дать смиренный совет жалкого старца, преданного единственно поклонению Небу. Я прежде всего восторгаюсь Провидением и прославляю Его за то, что Оно пожелало вселить в ум и сердце его преосвященства, вавилонского епископа, такое высокое благоразумие и такую мудрую любовь к пользе нашей великой церкви и что Оно внушило ему этот божественно-вдохновенный замысел. Да, дорогие братья, Бог приказывает ныне, чтобы мы ещё боролись за Него и за блеск Его имени. Вечные предначертания Провидения неисповедимы, и Его мудрость бесконечна. Было бы нечестием, презрением к вере и лжеучением не воспользоваться этим случаем, который породил мысли отправиться к Великому Софи предписывать условия королевского договора, через что мы можем обеспечить новые и положительные выгоды нашему вероучению и благоденствие наших монастырей. Что касается того, кто возьмёт в руки это святое дело, предложенное нам Богом, как можем мы, дорогие братья, колебаться в выборе? Его высокопреосвященство, епископ вавилонский, единственный среди нас по своему благородному и чистому величию, по своему почтенному достоинству, по своей крайней осторожности и Богом просвещённому уму, может взять на себя эту прекрасную и божественную миссию. Его-то, дорогие братья, мы изберём и будем умолять принять это священное полномочие, убеждённые, что он не пожелает освободиться от чести, которая принадлежит ему по праву. Однако прибавлю, что если он отказал бы нам, то дело Господа не останется без подвижника, пока я жив; никакие опасности меня не смутят, и я с радостью, бесстрашно подвергнусь им из любви к Богу. Я только сожалею, что для меня это меньшая заслуга, чем для другого, благодаря давней привычке к климату и нравам страны. Живя в продолжение долгих лет в самом сердце Персии и, благодаря моему положению, находясь в сношениях с чиновниками страны, для меня не будет славой побороть препятствия, которые, быть может, как непреодолимые для других, увеличат их преданность. Однако я, если вы этого потребуете, буду иметь христианское смирение, которому нас научил Создатель, и безропотно покорюсь той слишком лёгкой роли, если вы выскажете мне ваше желание.