Уильям Эйнсворт – Борьба за трон. Посланница короля-солнца (страница 75)
Мишель не без тайной радости узнал последствия своего заговора. Он распустил слух в окрестностях, что развратница велела заковать шестерых французов. Мятеж поддерживался; благодаря подстрекательству агентов Мишеля пятьдесят вооружённых мятежников направились к тюрьме.
Был полуденный час. Тюремный привратник стоял пред своим помещением, когда услышал надвигавшийся шум. Он хотел запереть на засов дверь, но не имел времени. Под своды ворвалась волна людей с дикими криками, ударяя прикладами ружей по стенам и плитам. Это была настоящая озлобленная орда, и среди шумного вихря смешивались вылинявшие цвета грязных тюрбанов и отвратительных одежд. Услышав эту суматоху, Сюфер и Корнулу принялись вопить в своих казематах, чтобы указать друзьям, в какую сторону направляться. Между тем вышел отряд стражников и принялся ударами сабель отгонять осаждающих, но солдат было недостаточное количество; они были окружены и оттеснены, а потому не могли удержать осаждающих, которые ломились в двери многих казематов. Освобождённые узники присоединялись к остальным мятежникам; вместо знамени они прикрепили к длинному шесту фуляр, и освобождённые узники торжественно отправились по направлению к дому французского ордена, пред которым протащили бомбарду, желая в знак своей радости дать из неё залп.
Вся эта суматоха не обошлась без того, чтобы взволновать местное войско. Дворца достиг слух, что французы вырвали из королевской тюрьмы шестерых из своих соотечественников. Подобное преступление требовало немедленного возмездия. К дому французского ордена было тотчас же отправлено два батальона, чтобы схватить беглецов. В городе поднялась неописуемая сумятица. Завязалось настоящее сражение, начавшееся с правильной осады. Французы взобрались на плоскую крышу своего жилища, посылая навесные выстрелы в осаждающих, которые вышибали тонкую дверь. Солдаты, цепляясь за окна, вскарабкивались вдоль белых стен; пули свистели вокруг маленькой кучки людей, руководившей осадой крыши. В это мгновение на другом конце площади раздался барабанный бой, и позади белого знамени все увидели приближавшегося наиба, или французского милостынераздавателя. Пред этой почтенной личностью смолкнул огонь. Во время этого перемирия солдаты хана окружили здание и вошли в него. Они живо связали наиболее упорных, которых преследовали по коридорам и узким лестницам. Солдаты окружили цепью всю ограду, чтобы воспрепятствовать их попытке к бегству. Все осаждённые были захвачены, как в ловушку, и их жалкая толпа с ядрами на ногах плачевно следовала по улицам к тюрьме, куда их заключили, заковав в цепи.
Во время этих шумных перипетий на поле битвы осталось два перса, кроме большого количества армян и французов. Хан тотчас же потребовал удовлетворения за эти две смерти, и, подстрекаемый Мари́ Пёти, он выбрал искупительной жертвой среди узников Сюфера и его несчастного сообщника Корнулу.
Их повели со связанными позади спины руками, с голыми ногами и в рубашках пред громадным стечением любопытных. Помощник палача поставил их на колени, а сам палач, взмахнув в воздухе сверкавшим лезвием, отрубил им головы с искусством, которое достигло совершенства в этой стране.
Обе головы были воткнуты на острия длинных бамбуковых палок, которые раб вбил в землю но дороге к дому французского ордена.
Вечером прилетели вороны и выклевали глаза Сюферу, тени Мишеля.
По ту сторону вершин Эльбурса, у подножия страшной громады Демавендской остроконечности, проехав гавань Кос-Шанье на реке Кызыл-Узен, прятались развалины, все утонув в зелени. После длинного пути по долине, оживлённой нежно-зелёными кустарниками, по которым скатывались капли росы, на повороте ветвистой рощи вдруг открывается величественное зрелище старого храма, появившегося внезапно, как видение или декорация. Это — древний храм отдалённых мифологических времён какой-то ассирийской богини, которая открывала источники и покровительствовала им.
Со времени мидян эти великолепные развалины потонули в роскошной зелени, которая совершенно овладела ими; эхо, когда-то пробуждаемое звуками длинных, загнутых труб, теперь нарушалось заунывным криком орланов и ворон, а запылённые камни, как мёртвые кости, спали в глубоком молчании этого одиночества. Прежний город исчез, поглощённый недрами земли, куда он погрузился, как корабль, давший течь. На его месте возникли другие города и в свою очередь исчезли, неизвестно по какому-то закону притяжения, который, по-видимому, неизбежно возвращает всё к центру земного шара. Всё возвращается к началу, и это стремление в землю исчезнувших городов, которые как будто толкают друг друга, заставляет думать о похоронных склепах, где гробы оседают один на другой, давя первых погребённых и погружаясь в них.
В этот день один отряд сделал привал среди развалин. Это была охрана Мишеля, сообщника Ферриоля. Со дня смерти Сюфера Мишель был смущён и нерешителен. События складывались дурно. Половину программы, которую определил Ферриоль, ему удалось исполнить успешно, потому что Жан Фабр умер; но до сих пор он работал только для другого; он посеял дурное семя, и осталось самое существенное: кто соберёт в свою очередь плоды? Совершённым преступлением он избавил своего начальника от соперника и неприятеля; что касается его самого, то он от этого не получит ни более чести, ни более радости. Жан Фабр ему был безразличен: смертоубийство в Казар-Абаде было необходимо, чтобы подготовить будущее; он убил по расчёту, без ненависти, из надежды блестящих выгод, которые, ему казалось, не достаточно скоро приходят. Наследие Фабра не так-то легко получить, как бы он желал. Он потерял много времени, прежде чем добился от эриванского хана необходимого для него паспорта. Хан всё отказывал по просьбе Мари́, желания которой были для него приказаниями. Положение Мишеля при ханском дворе было неважно, и он ничего не мог сделать или добиться, тогда как его соперница находилась в господствующем положении. Теперь, вооружённый до зубов, в сапогах со шпорами, усталый и с очень скудным отрядом, он сидел на подножии памятника, пред своей скромной палаткой, среди развалин, которые наполнялись грубым шумом лошадей, верблюдов и людей. Одиноко сидя в своём уединении и раздумывая, он вспоминал в своём уме о приключениях во время путешествия и составлял дурной баланс своего положения.
«В хорошее же положение попал ты, мой бедный Мишель! — говорил он себе. — Как-то ты выйдешь из этих дел? Как неуловим и скоротечен каприз событий! Как обрадовался я, когда увидел старого хана влюблённым в эту женщину, так как мне казалось, что эта любовь была обеспечением моего спокойствия. Хан, думал я, не должен вручить паспорта и благоприятствовать отъезду женщины, которую обожает. Но посмотрите, насколько женщины вероломны. Хотя Мари́ обманывает своего обожателя с сыном насхера и с многими другими, она, однако, добивается от него всего, чего захочет, и так его обольстила, что добилась разрешения на отъезд. Я тотчас же воспользовался этим и сообщил старому хану, что плутовка играет им, изменяет его любви, взяв новым любовником племянника предшествующего любовника, и что она женщина, столь же недостойная доверия, как и способная на все низости. Мари́ перешла в ислам, чтобы облегчить свой путь к цели и внушить к себе доверие. Я обнаружил постыдное плутовство этой комедиантки и сумел произвести достаточный переворот в уме хана, чтобы, не будучи более под влиянием прекрасных глаз негодяйки, он стал её подозревать и ненавидеть. Он мне вручил мой паспорт и пожелал успеха, уверяя, что он примет участие в моём успехе, благодаря своей любовной досаде. Ах, правда, говорят, что влюблённые тем более безумны, чем они старше. Этот старик обещал мне помощь и опору у всех губернаторов, области которых будут находиться на моём пути. Он должен воспользоваться возвращением гонца к Великому Софи, чтобы распространить обо мне благоприятные отзывы на пути, где я буду следовать; но, как только я уехал, мои добрые советы были забыты: старик вернулся к своей любви, и гонец Великого Софи, предшествовавший мне повсюду, ничего не сделал. И всё это благодаря воспоминанию о той же Мари́, которая даже на расстоянии, вполне изменяя ему, одержала верх надо мною в его ослабленном уме. В Тегеране я не знал, где поместиться, тогда как Мари́ и её смала (двор) занимали комнаты французского ордена. Но эта нанесённая мне обида будет ей стоить дорого. Я убил любовника; я убью и любовницу. Их отряд пройдёт через это болото, чтобы достичь Кашана. Клянусь всеми святыми, что им не удастся добраться до Кума...»
Так раздумывал Мишель, сидя на камне; его сабля упала на землю и лежала поперёк ружья; над ним летали ласточки и куропатки с одной расщелины стены, покрытой зеленью, на другую. В развалинах стояли лагерем солдаты — те же самые, что стреляли в Араратском ущелье. Пасущиеся лошади сдвигали ногами камни, перебегая от кустарников к кустарникам, растущим у колонн и разрушившихся стен. Верблюды пережёвывали пищу: одни — лёжа, другие — стоя, со сложенной надвое и связанной одной ногой. Красная сбруя, наборной работы ружейные приклады, медные кобуры, одеяла и бурнусы — всё это представляло беспорядочную кучу, отливавшую разными красками на тёмном фоне влажных плит. Солдаты развели огонь между большими булыжниками и котлами, висевшими под козлами из толстых палок, соединённых наверху. На четырёх главных углах Мишель поставил часовых верхами, для предупреждения при каждом приближении, и с той стороны, где вид не был закрыт никакими возвышенностями, можно было заметить на горизонте неподвижный силуэт одного из наездников.