Уильям Эйнсворт – Борьба за трон. Посланница короля-солнца (страница 54)
— Пройдёмтесь по палубе.
— Охотно, — отвечал Альвейр.
Оба они прохаживались молча, инстинктивно нервничая, переступая через свёрнутый такелаж, железные цепи, швартов кабестана, проходя вдоль обмазанных дёгтем и липких стенок кают, мимо шкафов для флагов, лафетов каронад, тумбы компаса, перил лестниц, спускавшихся в складочные каюты, и, не произнося ни слова, достигли кормы, возвышавшейся над названием судна и золочёным изображением Нептуна, опиравшегося на трезубец.
Первый прервал молчание Жак:
— Сударь, вы только что при мне оскорбили женщину, которая мне вдвойне дорога, как подруга моего дяди и кумир моего сердца.
— Разве вам я должен дать удовлетворение за оскорбление, нанесённое вашему дяде?
— Не надо, чтобы он об этом знал, сударь. Я такой же соперник ему, как и вам, если можно назвать соперничеством ревнивую и преданную любовь, которая готова заплатить жизнью за счастье своего предмета любви. Это дело между нами.
В тот момент с вахтенного мостика раздался свисток.
Это был сигнал тревоги, уведомлявший о появлении корсаров. Чёрная точка, за которой наблюдал Тюржи, увеличилась и оказалась флиботом. Матросы забегали во все стороны, начали вставлять пушечные заряды и вынимать из козел арсенала ружья, а некоторые из них отправлялись на свой пост к пушкам. Обезумевшие женщины с криками спасались по лестницам.
— Вот и корсары, сударь, приступимте скорее, — сказал Жак.
Целая гора тюков скрывала их от посторонних взоров. Они обнажили шпаги. Корабль подвергся такой сильной килевой качке, что они должны были уцепиться левой рукой, так как острия шпаги отклонялись.
При вторичном их наступлении в воздухе раздался свист, за которым последовал грохот: над их головами пронеслось ядро и ударилось в нижние реи бизань-мачты, которые с шумом упали обломанной стороной вперёд. При падении они едва не коснулись головы Альвейра и не раскроили ему черепа. Жак в невольном порыве бросил шпагу, схватил в охапку своего противника, приподнял его и бросил на такелаж.
В один момент они были покрыты обрывками снастей и парусов и слегка задеты остриём реи.
Только теперь понял Альвейр поступок Жака.
Он поднялся и, протянув молодому человеку руку, сказал:
— Я обязан вам жизнью, Жак: она в вашем распоряжении.
Тем временем флибот приблизился; это были алжирские корсары, с хитростью поднявшие белый флаг, чтобы заманить корабль. На их первые выстрелы Тюржи не отвечал и дал им приблизиться.
Когда же расстояние оказалось надлежащим, он приказал поднять королевский флаг и открыть огонь. Разом было выпущено восемь зарядов, настолько очистивших палубу флибота, что последний, сильно повреждённый, немедленно повернул и пустился в открытое море.
Жак и Альвейр, подняв свои шпаги, бросились бежать, опасаясь абордажа.
Когда же опасность миновала, Жак отвёл в сторону своего противника и сказал ему:
— Альвейр, вы не обязаны мне жизнью; я сделал, что вы сами сделали бы в подобном случае; ваша неожиданная смерть не удовлетворила бы меня.
— У меня есть шпага и у вас тоже, так возобновим; я ожидаю вас, — сказал Альвейр без всякого гнева и ненависти, а с мягкой развязностью изысканного придворного, беззаботно относящегося к жизни и смерти, легкомысленного и в то же время отважного.
— Нет, — сказал Жак, — поверьте мне, Альвейр, хотя я моложе, но, может быть, здравомыслящее вас. Вы мне обязаны жизнью, и я вам продиктую мои условия. Вы любите Мари́, но у вас есть другая связь; я тоже её люблю, но должен уважать как подругу моего дяди. Вместо того чтобы разжигать наши несбыточные страсти, соединим их вместе и будем покровительствовать во всех обстоятельствах этой восхитительной женщине, которая, по всей вероятности, подвергнется тысячам опасностей. Она может рассчитывать только на нас, если несчастью будет угодно оставить её одинокой с её ребёнком в чужой стране. Скажите, разве это не благородная и не прекрасная миссия для двух любящих сердец — соединить свою ревность, совместить своё разномыслие и найти гарантию безопасности женщины в общности их пылкой любви к ней.
Аристотель философски объяснил, почему благодетель более привязан к благодетельствуемому, чем последний к первому, и этот закон человеческой души ещё раз нашёл применение на «Трезубце», примирив недавних врагов.
Альвейр протянул обе руки Жаку и сказал:
— Жак, у вас честное сердце: я был безумец.
И оба мужчины обнялись. Достигнув палубы, они не могли удержаться от смеха при виде продавца благовонных товаров и доктора; они сидели на такелаже бледные и вытирали себе лоб, испуганные нападением корсаров и забыв о Лизон.
Остальное плавание прошло без приключений; только однажды, на заре, были замечены три галиота с пиратами; они направлялись к «Трезубцу»; море было спокойно и пустынно: опасность была велика ввиду малочисленности и бессилия экипажа, несмотря на свои десять мортир, каронады и ружья. Тогда Тюржи прибегнул к хитрости, выказав большую решительность, и смело продолжал путь.
Галиоты направлялись на «Трезубец» полным попутным ветром, но, видя, что галера не изменяет направления, пираты испугались и оставили её в покое.
В разукрашенном зале французского посольства в Константинополе, на груде вышитых шёлковых подушек лежала в изящном домашнем наряде г-жа Фабр. Она забавлялась разговором с маленькой семилетней девочкой. Эта девочка была впоследствии знаменитой Аиссэ, нежной, любящей и преданной кавалеру Эди, чистой в своём падении и полной самоотвержения среди скандалов Палэ-Рояля и Регентства, вложившей всё своё счастье в счастье предмета своей любви, прелестную переписку которой можно сравнить с криком раненой голубки в лесу, переполненном сатирами.
В ушах хорошенькой девочки красовались кольца, а на голове .убор из -цехинов; её маленькие ручки выходили из кисейных рукавов, ниспадавших до земли, талия же была перетянута широким шёлковым поясом.
— Так завтра, сударыня, годовщина моего приезда во дворец?
— Да, моя дорогая, завтра ровно четыре года, как злые турки похитили тебя у твоих родителей, а граф Ферриоль выкупил тебя.
— Как же называется моя родина?
— Я уже тебе говорила: Кавказ. Ты очаровательная маленькая черкешенка, восторг — какая хорошенькая!
— Я это знаю, сударыня; вы увидите завтра, какую мне наденут для моего праздника красивую вышитую золотом шапочку. Я очень довольна, что нахожусь здесь. Я так испугалась, когда турки пришли в нашу деревню! Мне не было ещё четырёх лет, но я всё-таки об этом помню. Соседние хижины пылали, все люди кричали, спасались и толкали друг друга. Я более не видала мамы; жёлтый человек, с густыми чёрными усами, взял меня на руки и отнёс в палатку, где было уже много женщин со связанными руками, и все они плакали. Все они были очень красивы.
— Какое варварство! Какие нравы! — сказала г-жа Фабр. — И какой позор эти публичные рынки!
— Да, сударыня, меня продали, и это было большое счастье, потому что граф Ферриоль мог меня купить. Мне так здесь хорошо!
Она удивилась, увидя грустное лицо своей взрослой подруги; она задала ей тысячу вопросов, которые были мучительны для бедной изгнанницы, бросившей мужа ради дворца своего могущественного друга. Она спрашивала её: есть ли у неё родители, чем занимается её муж, почему он не с нею? Она осыпала её вопросами о её родине, о Франции, которую ей обещали показать, о знаменитом Париже, куда обещал её взять в один прекрасный день её покровитель и где двадцать лет спустя она была царицей красоты и ума.
Г-жа Фабр была великолепная темноволосая женщина, с самым нежным цветом лица, прозрачной, как перламутр, кожей, слегка испещрённой синими жилками, с миндалевидными глазами, длинными ресницами, гибким роскошным телом. Её кошачьи ленивые движения свидетельствовали скорее о страстной томности, чем об энергии.
Она была любовницей посланника, маркиза Аржанталя, графа Ферриоля, в продолжение 11 лет, то есть со дня, когда покинула своего мужа, явившегося в Константинополь в качестве делегата от верхней торговой палаты.
В первые годы она вполне вкусила все радости честолюбия и любви. Она занимала почётное место на всех празднествах, и брильянтщики Стамбула изощрялись в придумывании для неё самых модных уборов.
Но теперь её любовник уже не ухаживал за нею и не ласкал её, как прежде: привычка притупила страсть и породила пресыщение. Граф Ферриоль теперь искал развлечений вне дома, и сердце её друга ускользало от неё почти безвозвратно.
Граф Ферриоль обладал странным характером — фантастическим, вспыльчивым и жестоким. Он никогда не имел аудиенции у султана, отказавшись появиться пред ним без шпаги, как предписывал придворный этикет. Благодаря своим грубым выходкам он лишался самых нежных привязанностей и был полон капризов и чудачеств. Впрочем, как известно, он окончил жизнь сумасшедшим.
Г-жа Фабр, чувствуя себя в свою очередь покинутой, с горечью думала о прошедшем. Она представлялась себе совсем ребёнком, тех же лет, как Аиссэ, взлелеянным в родной семье, затем — замужем за богатым марсельцем, которого сделала несчастным. Она мечтала о том, что её существование могло бы сложиться совершенно иначе у семейного очага, оживлённого улыбкою близких.
Вместо спокойного счастья оказалось изгнание, тоска, безделье, беспокойная скука ветреной натуры, утомлённой однообразием давней связи. В одно и то же время она лдебила и ненавидела эти невольно жестокие вопросы и нескромности маленькой Аиссэ. Она занялась её воспитанием, заставляла её читать французские книги, и молодая невольница приводила всех в восторг своим скороспелым развитием. С душой и со вкусом она исполняла на клавесинах трудные пьесы и прелестно играла на маленькой арфе, заказанной графом по её росту.