Уильям Эйнсворт – Борьба за трон. Посланница короля-солнца (страница 56)
— Ну, — быстро спросил граф, — есть известия о Фабре?
— Недостаточные, сударь. С тех пор, что он покинул Алеппо, я потерял его-след.
— Дурак! — ответил граф. — Слушай же хорошенько: я не хочу, чтобы Фабр отправился в Персию. Этот человек меня стесняет. Это — нахал, которого я едва не наказал во время его проезда через Константинополь, когда он нагло осмелился спорить со мною относительно статей трактата марсельской торговой палаты. Впрочем, — прибавил он с свирепой улыбкой, — я у него отнял жену. Это было началом ссоры. Но если он снова даётся мне в когти, то не надо, слышишь ли, не надо, чтобы от них ускользнул. Знай одно: то, что я сказал, сам чёрт не может изменить. Требовать и добиться посольства в Персию, которое по праву принадлежит мне, — значит нанести мне оскорбление. Он думал отомстить мне, захватив эту честь в свою пользу: клянусь, она будет для него гибельной. Благодаря какой интриге удалось ему похитить у меня эту миссию? Как осмелились не поручить её посланнику, самому близкому к Персии, как я? Не из Парижа, а отсюда должен отправиться посланник короля. Только я могу руководить этим делом. Я буду им руководить или погублю своё имя. Итак, вот прежде всего мои распоряжения. Ты способный, верный и преданный малый, и я, согласно моей неограниченной власти, официально уполномочиваю тебя быть, посланником при персидском дворе. Вот твои верительные грамоты, я пошлю в Париж курьера, поручу ему опозорить Фабра и достать для тебя утверждение твоей миссии. Я вполне отвечаю за твои действия и шаги: будь же уверен в твоём счастливом будущем. Я великодушно дарю тебе целое состояние, в признательность за твои прежние заслуги.
Мишель преклонил колено и воскликнул:
— Как благодарить вас за такую доброту, чем могу я отплатить за ваше великое благодеяние! Будьте убеждены, ваше превосходительство, что у вас никогда не будет более преданного поверенного, чем ваш признательный слуга. Нет такого дела, которого я не предпринял бы, утвердившись на своём посту, благодаря вашей высокой поддержке; Фабр — пропащий человек: считайте его погибшим.
— Слава богу! — ответил граф. — Вот это именно я и хотел от тебя слышать. Итак, ты — посланник французского короля при дворе персидского шаха.
Убедившись, что его служащий не посмеет ни сопротивляться, ни возражать и может пуститься очертя голову в опасное предприятие, граф Ферриоль открыл ему свои намерения и представил свой план во всём его трагическом ужасе. Опозорить Фабра было недостаточно — требовалось стереть его с лица земли, как бы вследствие несчастного случая, чтобы безнаказанно, не медля, занять его место и даже вызвать за такое рвение королевскую похвалу.
— Но от твоего старания я ожидаю иного: в этом замешан прежде всего твой интерес, — сказал граф Ферриоль. — Фабр, должно быть, спрятался в окрестностях Алеппо, и, может быть, он скрылся в Ливанских горах. Необходимо сначала его отыскать. Возьми с собою какого-нибудь ловкого человека, способного в назначенное время стереть с лица земли эту стеснительную личность. Впрочем, я тебе дам сильную стражу, но ты лучше достигнешь этого посредством хитрости, и лучше иметь одно доверенное лицо.
— Сударь, я на всё готов. У меня есть среди вашей стражи один негодяй, который устроит всё дело; это настоящий каторжник, готовый продать свою душу за стакан сидра.
— О ком ты говоришь?
— О Сюфере, дезертире.
— О том, который задушил приказчика голландского купца и которого я спас от казни?
— Точно так.
— Нам такого и надо. Впрочем, не думай, что смерть Фабра будет для меня простым любопытством, развлечением. Если требуется его исчезновение, то вследствие того, что необходимо отнять у него верительные грамоты. Ты овладеешь ими так же, как и подарками, посланными королём шаху: ты только будешь продолжать неудачно прерванное посольство. Мне гораздо удобнее, если бы министр утвердил тебя как преемника Фабра, а не как его соперника, и дело пошло бы своим естественным путём. Пойми всё хорошенько; это важно. Фабр умер, и, посылая тотчас же, безотлагательно, его заместителя, я оказываю услуги делу моего короля, и этот заместитель имеет право на благодарность властей. Ты понимаешь, что я хочу сказать?
— Понимаю, сударь. Дело решено.
— Итак, я полагаюсь на тебя. Возьми свои верительные грамоты и этот вексель;, он даст тебе возможность удовлетворить все расходы во время пути. Сегодня утром должен приехать алеппский консул Блан: он уже вручил прошение об аудиенции. Ты примешь его и соберёшь от него все необходимые справки относительно твоих розысков. Но прежде чем мы расстанемся и ты увезёшь бумаги, подпиши это заявление, чтобы я мог лучше держать тебя в руках.
Мишель принялся его читать.
«Я, нижеподписавшийся, секретарь графа Ферриоля, маркиза Аржанталя, посланника при блестящей Порте высокого и могущественного величества короля Франции, удостоверяю и признаю, что вероломно убил его превосходительство Жана Фабра, чрезвычайного при персидском дворе посланника его величества Людовика, четырнадцатого короля этого имени. Я в этом обвиняю себя, ожидая возмездия».
Мишель колебался.
— Ну! Я вижу, ты не годишься для крупных дел, — сказал граф с грубым равнодушием. — Предположим, что мы с тобою ни о чём не говорили, и в ожидании моих приказаний возвратись в свою канцелярию.
Секретарь более не колебался. Он знал, что его отказ после того, как ему было доверено дело, равняется смертному приговору. Сделав тотчас же выбор между прибыльным сообщничеством и гибельным отказом, он подписал заявление.
Едва граф успел вынуть ключ из потаённого ящика, куда он убрал компрометирующее заявление, как раздались три удара в дверь.
— Что вам от меня нужно? — воскликнул он с гневом.
В дверях появился дрожащий от страха драгоман и пал ниц пред графом. Ферриоль спросил его сердито.
— Что случилось? Почему ты беспокоишь меня без моего приказания?
Драгоман принялся извиняться. Он был послан начальником полиции со спешным поручением.
— Вели ему войти, скотина!
Вошёл полицейский офицер. На нём была богатая, парчовая одежда, стянутая в талии поясом; сбоку на золотой цепи висел палаш с рукояткой и ножнами из драгоценных камней. Султан его белого шёлкового тюрбана придерживался брильянтовой застёжкой. Он был в красных сафьяновых сапогах, доходящих до шаровар.
Граф сделал ему знак приблизиться и говорить.
— Я вас не задержу, — сказал полицейский офицер. — Г-н Фабр в Константинополе.
— Боже мой! Нахал! — завопил граф. — Ступай, Мишель, не теряй времени: он у нас в руках!
Константинополь не находится на пути из Парижа в Испагань, поэтому неудивительно, что Эмили, жена Фабра, и граф Ферриоль, его прежний соперник, два существа, интересовавшиеся каждым его шагом, не без причины удивились его появлению на берегах Босфора. Зачем он туда приехал?
Вот что произошло.
Как только граф Ферриоль был дипломатически извещён о миссии Фабра в Персию, то сильно разгневался и тотчас же составил план всеми средствами ему помешать. Он предупредил об этом консула Алеппо, конечного пункта для путешественников, отправлявшихся в эту сторону, и так действовал, что Фабра ожидал на всём пути самый холодный приём со стороны чиновников и туземцев.
Последний сразу это заметил.
Ускользнув от корсаров, Тюржи направил корабль на остров Кипр. «Трезубец» быстро обогнул гору Олимп, покрытую фиолетовым вереском, и вступил в порт Никозию, откуда он мог беспрепятственно достичь рейда Александретты, Алеппского порта. Они прибыли ночью.
Порт был недостаточно глубок для корпуса «Трезубца», и он остановился в море. Вокруг него собрались фелуки с явившимися для его разгрузки неграми, в красных фесках, с синими кисточками; вокруг громадной тёмной массы засверкали факелы, прицепленные к каикам. Игра блуждающих огоньков тысячу раз отражалась в бесчисленных гранях волн, как будто морская поверхность была покрыта мириадами искр.
Тюржи приказал бросить якорь и депешею известил коменданта порта, что дождётся дня для высадки пассажиров и выгрузки товаров. Все огни были потушены, только виднелся раскачивавшийся на вершине мачты фонарь да фонарик ночного сторожа, делавшего обход позади абордажных сеток.
На заре, в то время как матросы складывали паруса и поднимали на мачты французские флаги со всеми обычными сигналами, Мари́ Пёти́ стояла на мостике, не переставая любоваться великолепным пейзажем.
Она была очень хорошенькая в своём наряде молодого маркиза, в золотисто-коричневом кафтане, со шпагою, треуголкою, в парике, высоких сапогах и в дорожном плаще.
У её ног, на палубе копошились матросы, рабочие, носильщики и желтолицые, с лоснящейся кожей и толстыми губами гребцы. Все они сталкивались и посылали друг другу проклятия, как обыкновенно бывает при значительных выгрузках.
На самом конце носовой части, около сторожевой мачты, стоял Тюржи в блестящем мундире и разговаривал с комиссарами оттоманского правительства, поднявшимися на борт; они проверяли путевые бумаги, коносаменты, паспорта и прочие документы, удостоверяющие национальность и цель поездки пассажиров. Турецкий писарь с чернильницей у пояса заносил отметки в ведомость, откуда свешивалась на широкой затканной золотом ленте печать султана.