Уильям Дюрант – Возрождение (страница 71)
Последней и наименее значимой была скульптура. Кристофоро да Фиренце вылепил человека, Никколо Барончелли — коня для бронзовой статуи Никколо III; она была установлена в 1451 году, за два года до того, как в Падуе поднялась «Гаттамелата» Донателло. Рядом с ней в 1470 году была установлена бронзовая статуя герцога Борсо, спокойно сидящего, как подобает человеку мира. В 1796 году оба памятника были разрушены революционерами, которые заклеймили бронзу как память о тирании и переплавили ее в пушку, чтобы положить конец тирании и всем войнам. Альфонсо Ломбарди украсил «Алебастровые палаты» Кастелло величественной скульптурой; затем, как и многие другие феррарские художники, он уехал в Болонью, где мы и найдем его славу. Феррарский двор был слишком узок в своих представлениях, вкусах и гонорарах, чтобы трансформировать мимолетное богатство в бессмертное искусство.
III. ПИСЬМА
Интеллектуальная жизнь Феррары имела два корня: университет и Гуарино да Верона. Основанный в 1391 году, университет вскоре закрылся из-за нехватки средств; вновь открытый Никколо III, он вел полуголодное существование, пока Леонелло (1442 г.) не реорганизовал и не пополнил его за счет эдикта, прелюдия к которому заслуживает памяти:
Древнее мнение, не только христиан, но и язычников, что небо, море и земля должны когда-нибудь погибнуть; так и от многих великолепных городов теперь можно увидеть лишь руины, сровненные с землей, а сам Рим-завоеватель лежит в пыли и превратился в осколки; только понимание вещей божественных и человеческих, которое мы называем мудростью, не исчезнет с течением лет, а сохранит свои права в вечности.6
К 1474 году в университете было сорок пять хорошо оплачиваемых профессоров, а факультеты астрономии, математики и медицины соперничали в Италии только с факультетами в Болонье и Падуе.
Гуарино родился в Вероне в 1370 году, отправился в Константинополь, прожил там пять лет, овладел греческим языком и вернулся в Венецию с грузом греческих рукописей; легенда гласит, что, когда ящик с ними потерялся во время шторма, его волосы за ночь стали белыми. Он преподавал греческий в Венеции, где среди его учеников был Витторино да Фельтре, а затем в Вероне, Падуе, Болонье и Флоренции, впитывая классическую эрудицию каждого города по очереди. Ему было уже пятьдесят девять лет, когда он принял приглашение в Феррару. Там, в качестве воспитателя Леонелло, Борсо и Эрколе, он подготовил трех самых просвещенных правителей в истории Ренессанса. В качестве профессора греческого языка и риторики в университете о его успехах заговорила вся Италия. Его лекции были настолько популярны, что студенты пробирались через любую суровую зиму, чтобы подождать у незакрытых дверей комнаты, в которой он должен был выступать. Они приезжали не только из итальянских городов, но и из Венгрии, Германии, Англии и Франции, и многие из них после его обучения заняли важные посты в образовании, юриспруденции и государственном управлении. Как и Витторино, он содержал бедных студентов из своих личных средств; он жил в скромных помещениях, ел только один раз в день и приглашал своих друзей не на пиры, а на fave e favole — бобы и разговоры.7 Он не был равен Витторино как образец нравственности; он мог писать яростные ругательства, как любой гуманист, возможно, в качестве литературной игры; но его тринадцать детей, очевидно, были рождены от одной жены, он был умерен во всем, кроме учебы, и сохранил здоровье, бодрость и ясность ума до девяностого года жизни.8 Во многом благодаря ему герцоги Феррары поддерживали образование, ученость и поэзию и сделали свою столицу одним из самых известных культурных центров в Европе.
Возрождение античности принесло с собой новое знакомство с классической драмой. Плавт, сын народа, и Теренций, манумилированный баловень аристократии, вновь ожили через пятнадцать столетий и были представлены на временных сценах во Флоренции и Риме, прежде всего в Ферраре. Эрколе I, в особенности, любил старые комедии и не жалел средств на их постановку; одно представление «Менахми» обошлось ему в тысячу дукатов. Когда Лодовико Миланский увидел представление этой пьесы в Ферраре, он умолял Эрколе прислать игроков, чтобы повторить ее в Павии; Эрколе не только прислал их, но и поехал с ними (1493). Когда Лукреция Борджиа приехала в Феррару, Эрколе отпраздновал ее гименей пятью комедиями Плавта в исполнении 110 актеров, с пышными музыкальными и балетными интермедиями. Гуарино, Ариосто и сам Эрколе переводили латинские пьесы на итальянский язык, и представления давались на просторечии. Именно благодаря подражанию этим классическим комедиям сформировалась итальянская драма. Боярдо, Ариосто и другие писали пьесы для герцогской труппы. Ариосто разработал планы, а Доссо Досси нарисовал декорации для первого постоянного театра Феррары и современной Европы (1532).
Музыка и поэзия также пользовались покровительством двора. Тито Веспасиано Строцци не нуждался в герцогских субсидиях для своих стихов, поскольку был отпрыском богатой флорентийской семьи. Он написал на латыни десять «книг» поэмы в честь Борсо; оставив ее незаконченной после своей смерти, он завещал своему сыну Эрколе завершить ее. Эрколе хорошо справился с заданием; он написал прекрасные стихи, латинские и итальянские, а также более длинную поэму La caccia — «Охота», посвященную Лукреции Борджиа. В 1508 году он женился на поэтессе Барбаре Торелли; через тринадцать дней его нашли мертвым недалеко от дома, его тело было жестоко пронзено двадцатью двумя ранами. Эта загадочная история остается неразгаданной спустя четыре столетия. Некоторые считают, что Альфонсо подошел к Барбаре, получил отпор и отомстил, наняв убийц, чтобы те убили его успешного соперника. Это маловероятно, ведь Альфонсо, пока жила Лукреция, демонстрировал ей все признаки верности. Опустошенная молодая вдова сочинила элегию, чье искреннее звучание редко встречается в обычно искусственной литературе феррарского двора. «Почему я не могу сойти в могилу с тобой?» — спрашивает она у убитого поэта:
В этом придворном обществе, избалованном досугом и прекрасными женщинами, французские рыцарские романы были повседневной пищей. В Ферраре провансальские трубадуры пели свои песни во времена Данте и оставили после себя настроение причудливого, но не обременительного рыцарства. Здесь и по всей Северной Италии легенды о Карле Великом, его рыцарях и войнах с неверными мусульманами стали почти такими же привычными, как во Франции. Французские труверы распространяли и раздували эти легенды как шансон де гест; и их пересказы, нагромождая эпизод за эпизодом, героя за героиней, превратились в монументальную и запутанную массу вымысла, взывающую к какому-нибудь Гомеру, который бы сплел эти сказания в последовательность и единство.
Как недавно это сделал английский рыцарь сэр Томас Мэлори, написав легенды об Артуре и Круглом столе, так теперь итальянский дворянин взялся за цикл о Карле Великом. Маттео Мария Боярдо, граф Скандиано, был одним из самых знатных членов феррарского двора. Он служил эстенам в качестве посла с важными миссиями, и они доверили ему управление своими крупнейшими владениями — Моденой и Реджо. Он плохо управлял, но хорошо пел. Он обращался к Антонии Капраре со страстными стихами, зазывая и публикуя ее прелести или упрекая ее в недостатке верности в грехе. Когда он женился на Таддее Гонзага, то отправил свою музу пастись на более безопасные пастбища и начал эпос «Орландо в знаке» (1486f), повествующий о смутной любви Орландо (то есть Роланда) к очаровательной Анжелике и перемешивающий с этой романтикой сотни сцен поединков, турниров и войн. Шутливая легенда рассказывает, как Боярдо долго искал звучное имя для хвастливого сарацина в своей сказке, и когда ему удалось найти могущественное имя Родомонте, колокола графской вотчины Скандиано зазвонили от радости, словно осознавая, что их повелитель невольно дает слово дюжине языков.
Нам, в наше волнующее время, взбудораженное даже в мирное время наклонами и турнирами враждебных слов, трудно заинтересоваться воображаемыми войнами и любовью Орландо, Ринальдо, Астольфо, Руджеро, Аграманта, Марфизы, Фьорделизы, Сакрипанта, Агрикана; а Анжелика, которая могла бы взволновать нас своей красотой, смущает нас сверхъестественными чарами, которые она практикует; мы больше не околдованы колдуньями. Эти сказки подобает слушать в какой-нибудь дворцовой беседке или в саду; и действительно, как нам рассказывают, граф читал эти канты при феррарском дворе9Несомненно, по одному-два канта за раз; мы поступаем несправедливо, когда пытаемся читать Боярдо и Ариосто по одной эпопее за раз. Они писали для неторопливого поколения и класса, а Бойардо — для того, который еще не видел вторжения в Италию Карла VIII. Когда пришло это разочаровывающее унижение, и Италия увидела, насколько она беспомощна, со всем своим искусством и поэзией, против безжалостных сил Севера, Бойардо упал духом и, написав 60 000 строк, бросил перо со строфой отчаяния: