Уильям Дюрант – Возрождение (страница 72)

Mentre che io canto, o Dio redentore, Vedo l' Italia tutto a fiamma e foco, Per questi Galli, che con gran valore Vengon, per disertar non so che loco…*

Он хорошо закончил и мудро умер (1494) до того, как нашествие достигло полной силы. Благородные рыцарские чувства, нашедшие грубое выражение в его поэзии, вызвали лишь редкий отклик в беспокойном поколении, которое последовало за ним. Хотя он занял свою нишу в истории, создав современный романтический эпос, его голос был вскоре забыт в войнах и суматохе правления Альфонсо, в изнасиловании Италии чужеземцами и в соблазнительной красоте более мягких стихов Ариосто.

IV. ARIOSTO

Приближаясь к верховному поэту итальянского Возрождения, мы должны напомнить себе, что поэзия — это непереводимая музыка, и те из нас, для кого итальянский язык не является родным благом, не должны рассчитывать понять, почему Италия причисляет Лодовико Ариосто к своим бардам лишь рядом с Данте, а «Orlando furioso» читает с умилением, превосходящим то, которое англичане испытывают к пьесам Шекспира. Мы услышим слова, но упустим мелодию.

Он родился 14 сентября 1474 года в Реджо-Эмилии, где его отец был губернатором. В 1481 году семья переехала в Ровиго, но, судя по всему, Лодовико получил образование в Ферраре. Как и Петрарка, он должен был изучать право, но предпочел писать стихи. Французское вторжение 1494 года не сильно его обеспокоило, а когда Карл VIII готовил второй поход на Италию (1496), Ариосто сочинил оду в горацианском стиле, изложив этот вопрос в той перспективе, которая казалась ему правильной:

Что означает для меня приход Чарльза и его хозяев? Я буду отдыхать в тени, внимая нежному журчанию вод, наблюдая за работой жнецов; а ты, о моя Филлис, протянешь свою белую руку среди эмалированных цветов и сплетешь мне гирлянды под музыку твоего голоса.10

В 1500 году отец умер, оставив десяти детям наследство, достаточное для содержания одного или двух. Лодовико, самый старший, стал отцом семейства и начал долгую борьбу с экономической незащищенностью. Беспокойство исказило его характер, превратив в робость и злобное раболепие, непонятные тем, кто никогда не задерживался между рифмами. В 1503 году он поступил на службу к кардиналу Ипполито д'Эсте. Ипполито не питал особого вкуса к поэзии и держал Ариосто в неудобном положении, занимая его дипломатическими поручениями и мелочами, за которые поэт получал 240 лир (3000 долларов?) в год, выплачиваемых нерегулярно. Он пытался улучшить свое положение, восхваляя мужество и целомудрие кардинала и защищая ослепление Джулио. Ипполито предложил повысить ему жалованье, если он примет священный сан и получит право на некоторые доступные бенефиции; но Ариосто не любил духовенство и предпочитал баловаться, а не гореть.

Именно во время службы у Ипполито он написал большинство своих пьес. Он начинал как актер и был одним из труппы, которую Эрколе отправил в Павию. Когда он сам придумывал драмы, они несли на себе печать Теренция или Плавта и откровенно выдавались за подражания.11 Его «Кассария» была представлена в Ферраре в 1508 году, «Суппозиции» — в Риме в 1519 году перед одобрительным взглядом Льва X. Он продолжал писать пьесы до последнего года жизни, а лучшую из них, «Сколастика», оставил незаконченной после своей смерти. Почти все они написаны на классическую тему: как один или несколько молодых людей, обычно с помощью ума своих слуг, могут овладеть, женившись или соблазнив, одной или несколькими молодыми женщинами. Пьесы Ариосто занимают высокое место в итальянской комедии и низкое — в истории драматургии.

Именно во время работы у Ипполито поэт написал большую часть своей огромной эпопеи «Орландо фуриозо»; очевидно, кардинал не был суровым наставником. Когда Ариосто показал Ипполито рукопись, реалистичный прелат, согласно неопределенной традиции — «Не верится, да и не надо», — спросил его: «Где, мессер Лодовико, вы нашли столько глупостей (tante corbellerie)?»12 Но хвалебное посвящение казалось более логичным, и кардинал оплатил расходы на публикацию поэмы (1515), а также обеспечил Ариосто все права и прибыль от ее продажи. Италия не посчитала поэму бессмыслицей или восхитительной чепухой; девять тиражей были раскуплены между 1524 и 1527 годами. Вскоре наиболее удачные отрывки стали декламировать или петь по всему полуострову. Ариосто сам читал большую часть поэмы Изабелле д'Эсте во время ее болезни в Мантуе и вознаградил ее терпение хвалебным отзывом в более поздних изданиях. Он потратил десять лет (1505–15) на написание «Фуриозо» и еще шестнадцать — на его шлифовку; время от времени он добавлял по одному канто, пока весь текст не достиг почти 39 000 строк, что эквивалентно «Илиаде» и «Одиссее» вместе взятым.

Сначала он просто предложил продолжить и расширить «Орландо иннаморато» Бойардо. Он взял у своего предшественника рыцарскую обстановку и тему, любовь и битвы рыцарей Карла Великого, центральных персонажей, свободное эпизодическое построение, приостановку одного повествования для перехода к другому, магические операции, которые часто поворачивают сюжет, даже идею проследить родословную Эстенси до брака мифических Руджеро и Брадаманте. И все же, восхваляя сотню других, он ни разу не упоминает имя Бойардо; ни один человек не является героем для своего должника. Возможно, Ариосто считал, что тема и персонажи принадлежат скорее самому циклу легенд, чем Боярдо.

Как и граф, и в отличие от легенд, он подчеркивал роль любви выше роли войны, что и провозгласил в своих вступительных строках:

Le donne, i cavalier, l'arme, gli amori, Le cortesie, l'audaci imprese io canto —

«Женщин я воспеваю, и рыцарей, и оружие, и любовь, и рыцарские подвиги, и смелые дерзания». Повесть точно выполняет эту программу: это ряд сражений, некоторые из них — за христианство против ислама, большинство — за женщин. Дюжина графов и королей претендуют на Анжелику; она флиртует со всеми, обыгрывает их друг с другом и попадает в антиклимакс, когда влюбляется в красивого посредственности и выходит за него замуж, не успев провести обычную проверку его доходов. Орландо, который вступает в историю после восьми канто, преследует ее на трех континентах, забыв тем временем прийти на помощь своему государю Карлу Великому, когда сарацины нападают на Париж. Он сходит с ума, узнав, что потерял ее (канта XXIII), и приходит в себя шестнадцать кантов спустя, когда его потерянный разум находят на Луне и возвращают ему предшественники лунных навигаторов Жюля Верна. Эта центральная тема запутана и замутнена интерполированными приключениями дюжины других рыцарей, которые преследуют своих женщин на протяжении сорока шести канто соблазнительных стихов. Женщины наслаждаются погоней, за исключением, пожалуй, Изабеллы, которая уговаривает Родомонта отрубить ей голову, а не обесчестить, и получает памятник. Включена старая легенда о святом Георгии: прекрасная Анжелика прикована к скалам у моря в качестве жертвы дракону, который ежегодно жаждет девственницы; и прежде чем Руджеро успевает ее спасти, поэт созерцает ее с коррегийской признательностью:

La fiera gente inospitale e cruda Alla bestia crudel nel lito espose La bellissima donna così ignuda Come Natura prima la compose. Un velo non ha pure in che rinchiuda I bianchi gigli e le vermiglie rose, Не кадировать ни на Iuglio, ни на Decembre, Di che non sparse le polite membre. Creduta avria che fosse statua finta O d'alabastro o d'altri marmi illustri Ruggiero, e su lo scoglio così avvinta Per artificio di scultori industri; Если вы не видите лакриму. Tra fresche rose e candidi ligustri Far rugiadose le crudette pome, E l' aura sventolar l'aurate chiome.13 Что можно перевести как «без музыки»: Народ свирепый, негостеприимный, грубый Выставлен на берег, на съедение диким зверям, Женщина, прекраснейшая из прекрасных, и обнаженная Как в первый раз, когда природа создала ее милую форму. Ни малейшая вуаль не закрывала белые лилии. И вермишелевые розы ее плоти, которые несут Пылкость лета и холод декабря Неповрежденная, и сверкают ее великолепные конечности. Она могла показаться ему статуей, сделанной Из алебастра или мрамора Прикован к камню искусством скульптора, Разве он не видел, как яркая слеза упала между Розы и белые лианы на ее щеках, Груди, похожие на упругие яблоки. Ветерок дует на ее золотистые волосы.

Ариосто не воспринимает все это слишком серьезно; он пишет, чтобы развлечься; он намеренно очаровывает нас заклинаниями своего стиха, погружая в нереальный мир, и мистифицирует свою сказку феями, волшебным оружием и чарами, крылатыми конями, скачущими по облакам, людьми, превращенными в деревья, крепостями, тающими от одного властного слова. Орландо одним копьем перекусывает шестерых голландцев, Астольфо создает флот, подбрасывая в воздух листья, и ловит ветер в пузырь. Ариосто смеется вместе с нами над всем этим и терпимо, а не язвительно улыбается рыцарским выкрутасам и притворству. У него превосходное чувство юмора, сдобренное мягкой иронией; так, он включает в отходы, которые земля высыпает на луну, молитвы лицемеров, льстивость поэтов (peccavit), услуги придворных, пожертвование Константина (XXXIV). Лишь время от времени, в нескольких моральных экзорциумах, Ариосто претендует на философию. Он был настолько полным поэтом, что потерял и поглотил себя выковыванием и полировкой красивой формы для своего стиха; у него не осталось сил, чтобы влить в него облагораживающую цель или философию жизни.13a